Э.Я. Левен. Воспоминания (часть 6). Памир. Разное.

РАЗНОЕ

Следующие ниже заметки представляют собой не связное повествование о Памирской экспедиции конца пятидесятых-начала шестидесятых годов прошлого века, а лишь пестрый набор сохранившихся в памяти событий, впечатлений и отдельных эпизодов, так или иначе относящихся к моей работе на Памире в эти далекие годы.

Когда мы с Витей Дроновым были зачислены в экспедицию в марте 1956 г., она располагалась в еще недостроенном здании на ул. Красных партизан (ныне Мирзо Турсунзада). Принял нас милейший Ким Иванович Литвиненко, возглавлявший экспедицию. Его отношение к нам всегда было по-отечески доброжелательным, хотя, когда надо было утверждать смету на предстоящие работы, торговаться с ним приходилось за каждую мелочь. Почувствовать себя в экспедиции своими помог плановик Владимир Миронович Каневский (Мироныч) – человек чрезвычайно общительный и компанейский. Одним из первых пришел знакомиться с нами Саша Месхи, которому, как и нам, предстояло организовать тематическую партию по изучению магматических образований. Памира. Постепенно познакомились и с другими сотрудниками экспедиции. Среди них оказались и мои старые знакомые. Шавкат Деникаев кончал университет в Самарканде на 4 года раньше меня. Он увлекался акробатикой, был небольшого роста, мускулистым, и когда наш факультет на первомайской и октябрьской демонстрациях проходил мимо трибун, делал стойку на вытянутых вверх руках какого-нибудь дюжего студента. Любил пощеголять этим он и во время наших памирских застолий, соревнуясь с Дроновым. Встречал раньше я и Ивана Прокопьевича Юшина, когда проходил практику в районе Маргузорских озер. Он работал в одной из партий на оз. Гушор. Маленький, щупленький, всегда улыбающийся – он был всеобщим любимцем, и звали его Ванечкой. Когда смеялся, прогибался назад и разводил ручки ладошками вверх. Деникаев и Юшин возглавляли две съемочные партии. Начальником третьей был Григорий Григорьевич Мельник (Григорич) – типичный хохол-себе-на-уме. Такие в армии обычно служат старшинами.

Я уже писал, что во ВСЕГЕИ карты, составленные в первые годы работы экспедиции, были признаны неудовлетворительными, что и побудило создание тематических партий. Геологическая съемка в те годы велась формально в соответствии с существующими инструкциями. Основным методом был метод «точкования». По обусловленной инструкциями сетке было необходимо фиксировать на карте точки и описывать находящиеся в этих точках породы и характер их залегания. Потом по этим точкам определялись контуры распространения пород того или иного состава и возраста. Такая методика, возможно, и оправдывала себя в районах с простым геологическим строением. На Памире же с чрезвычайно сложными геологическими структурами она была явно ущербной. Прежде, чем картировать, необходимо было расшифровывать эти структуры, что требовало исхаживания района работ, прослеживания контактов и разломов, тщательных поисков фауны для определения возраста пород и т.д. Кроме того, сосредоточенность на «точках» сужала кругозор, и многие геологические особенности района выпадали из поля зрения. Неудивительно поэтому, что к началу наших с Дроновым работ общие представления о геологии Ю-В Памира недалеко ушли от того, что в свое время было сделано сотрудниками Таджик-Памирской экпедиции.

Создание тематических партий способствовало прорыву в изучении геологии ЮВ Памира. Широкий подход к геологическим проблемам привел к множеству кардинальных открытий, как в области стратиграфии, так магматизма и теконики. Волей или неволей в решение возникающих общих проблем вовлекались и геологи-съемщики, и работа в экспедиции заметно оживилась. Этому способствовал и приток молодых кадров. В эти годы, кроме нас с Дроновым и наших друзей из Самарканда - С. Карпетова, Б. Кушлина, Г. Восконянца, Ю. Сорокина, в экспедиции появились чета Будановых, Е. Романько, К. Стажило-Алексеев, Э. Чернер, Э. Дмитриев, Б. Пашков, Р. Беляева, Л. Зильберфарб, Н. Машталлер, Л. Росовский, И. Державец и многие другие. Все они оставили заметный след в истории изучения геологии Памира. Увлеченность и молодой задор отличали работу геологов экспедиции тех лет. Не помню ни одного застолья, которое не сопровождалось бы жаркими дискуссиями по геологическим проблемам. Прекрасное было время!

Атмосфера в экспедиции была товарищеской и комфортной. Экспедиция в управлении являлась самой молодой, овеянной неким героико-романтическим ореолом (все-таки Памир!), и в отношении к ней чувствовалась некоторая особость. Возможно поэтому, во многих экспедиционных мероприятиях, кончавшихся коллективным посещением ресторана «Памир», таких как начало и конец полевого сезона, защита отчета Горно-Бадахшанской партии и др., обычно присутствовал главный геолог управления В.И. Верхов, а часто и начальники планового и производственного отделов. Верхов был азартным охотником, и дважды мы с Виктором участвовали в организованных им для охотничьего сообщества управления поездках в Тигровую балку, расположенную в устье Вахша. Мероприятие начиналось с погрузки ящиков с напитками, которые распивались вечером по прибытии на место. Рано утром разбредались по протокам и озерам стрелять уток. Помнится, я подстрелил одну (см. фото).
1

Днем организовывалась охота на фазанов. Все выстраивались в цепь, и начиналось прочесывание местности, заросшей высокой травой и кустарником. Если взлетал фазан, в него стреляли несколько человек. Определить, кто попал, было трудно, поэтому добычу разыгрывали все стрелявшие. В этой ситуации главное было выстрелить, а куда не имело большого значения: все равно кто-нибудь да попадет. Попадал обычно В.М. Кислов, работавший в партии Деникаева. Он был хорошим охотником, у него была собака, и он шел в середине цепи. Собака поднимала фазана, Кислов его сбивал, и пока тот падал, в него всаживали еще несколько зарядов дроби. Потом разыгрывали. Благодаря такой процедуре, одного фазана удалось выиграть Дронову, хотя он совсем не умел стрелять и шел в цепи крайним.

В первый раз выезжали в поле в мае. Ехали через Ош втроем – я с Витей Дроновым и наш сокурсник Юра Сорокин. Юра был первым на нашем курсе, кто решил жениться. Свадьбу справляли два вечера. К этому событию была приготовлена большая, литров на 20, бутыль вина. Допить мы ее не успели и вино разлили по бутылкам, спрятав их в прихожей, чтобы, уходя, взять с собой. Оставив, наконец-то, молодых наедине, и прихватив бутылки, пошли в общежитие к девочкам продолжить празднование. Когда разлили в очередной раз, я увидел в своем стакане какую-то мутную бурую жидкость, которую потихоньку вылил на пол. Остальные же выпили. Только Жора – брат Вити, военный летчик, приехавший в отпуск – заметил, что вино почему-то приобрело привкус мыла. Как потом выяснилось, это был проявитель, бутылку которого мы прихватили вместе с бутылками вина.

1

1
1

Перед отъездом нам выдали пистолеты, которые полагались геологам, работающим в погран. районе (видимо для защиты секретных документов от шпионов и диверсантов). Как мальчишки, мы были чрезвычайно горды этим и произвели фурор, когда появились в придорожной столовой с большими кобурами на поясах. У меня был немецкий парабеллум, но в маршруты я его не носил и стрелял только по бутылкам. Любителем носить пистолет был Володя Буданов, о чем можно судить даже по его воспоминаниям, где пистолет упоминается несколько раз. В какой-то год я стоял лагерем на Мургабе. В день моего рождения неожиданно нагрянули Буданов, Дронов, Месхи и Дюфур. В разгар застолья, когда все уже были сильно навеселе, Володя стал стрелять вверх, требуя, чтобы я тоже присоединился к салюту в мою честь. Я пошел в палатку, достал свой парабеллум, взвел его и заткнул за пояс. Возвращаясь, споткнулся о лежащего рабочего-киргизенка, который тоже немного выпил и плакал, жалуясь, что его обижает повариха. Поутешав его, забыл, зачем шел, вернулся к себе в палатку, упал на спальник и заснул. Утром проснулся с взведенным пистолетом за поясом. Слава Богу, все обошлось, но могло кончиться плохо. Пистолеты перестали выдавать после трагического события с одним из памирских геологов. Звали его Николай (фамилии не помню). На метеостанции в Варзобском ущелье работали две девушки, с одной из которых у него был роман. Неясно по какой причине, он застрелил ее, а потом и себя.

По приезде на базу в Мургабе, получили карабины. Мне достался итальянский. Он был непривычного вида и весь в масле. Пока, распаковав карабин, решал, что с ним делать дальше, ко мне подошел молодой человек и попросил его (карабин) почистить. Я очень удивился такой просьбе. Как потом узнал, это был Гоша Державец – тишайший и безобиднейший, но, вместе с тем, большой любитель оружия, которым сам вряд ли когда-нибудь пользовался. Кроме оружия, увлекался «Словом о полку Игореве» и проблемой его авторства. На этот счет у него была своя версия, согласно которой автором могла быть только женщина.

К итальянскому карабину не было патронов, поэтому мне заменили его немецким. Карабин хороший, но с патронами тоже была проблема. В Мургабе жил охотник, которого звали Кучар и который нанимался в партии для пополнения мясного рациона. Когда отправлялся на охоту, ему выдавался всего один патрон, который обычно не тратился впустую. А однажды он одним патроном умудрился добыть трех архаров. Сидя в засаде, дождался, когда они выстроятся должным образом, и прошил трех одним выстрелом. Позже появились русские карабины, и с патронами уже не было проблем.

На мургабской базе верховодил Тропынин, от которого во многом зависело, что мы будем есть, на чем спать, во что одеваться и т.д. Выдавали нам ватные спальные мешки, весом килограммов 8, ватные одеяла, кошмы, палатки, иногда с байковыми вкладышами, яктаны и вьючные сумы, палки для палаток и молотков, молотки, большей частью плохие, телогрейки, полушубки, безобразные брезентовые штаны и штормовку, рабочие ботинки, веревки, посуду и т.д. Все это грубое, тяжелое, что приемлемо, если перемещаться на машинах, затруднительно при использования вьючного транспорта и никуда не годиться, если надо делать многодневные пешие маршруты. Когда мы осуществляли переход от ледника Грум-Гржимайло, в верховья ледника Федченко и далее через перевал Абдукагор в Ванч, чтобы сэкономить вес груза, который приходилось тащить, я и Женя Шатько обходились одним спальником. На пятерых у нас была одна двухместная палатка, и спать приходилось поперек. Ледорубов не было. Их стали выдавать позже. Ботинки с триконями, слава Богу, уже были. Но и они появились в экспедиции не сразу, а лишь после гибели одного из геологов, не удержавшегося на крутом склоне.

Для обогрева палаток на складе можно было получить железную печку, которую ставили в шестиместной палатке. Для маленьких палаток использовали бензиновые альпинистские примусы, которые сами покупали. Освещались свечками. Я возил с собой радиоприемник «Родина», к которому полагалось 3 батареи. Они весили килограммов по 8 каждая, и вместе с приемником это составляло груз одного ишака.

Продукты питания, выдававшиеся со склада, не отличались разнообразием. Всегда была мука, крупы, макароны, сахар, мясная тушенка. Завозились овощи, которых обычно не хватало. Первые год-два всегда был спирт, а в один сезон завезли много арбузов и шампанского. У пограничников доставали брикеты с гречневой кашей и гороховым супом, а, если повезет, консервы со сливочным маслом и беконом, а также клюквенный экстракт. Проблема питания во много зависела от завхоза партии и поварих в отрядах. Завхозом у нас был замечательный человек, которого мы звали Дорофеич, а он нас сынками. Он готов был расшибиться в лепешку, чтобы у нас все было хорошо. С поварихами было по-разному. В первый год мы с Дроновым привезли из Оша двух поварих – Розку и Таиську (Таисию Петровну). Первая была неповоротливой неумехой, вторая, наоборот, все умела и очень старалась, но только когда мы работали с Дроновым вместе. Когда же решили разъезжаться, встал вопрос, кому какая повариха. Разыграли на спичках, и мне досталась Таиська. Когда она узнала, что будет обслуживать не начальника, то расстроилась, обиделась, и вся ее прыть куда-то исчезла. Готовить стала спустя рукава, постоянно брюзжала, била киргизенка Шумкарбека, который должен был ей помогать и который жаловался, что «мамищка убиёт», и даже сбегал. Сделать ей замечание было невозможно: запилит. Когда однажды нажарила
1

несъедобных котлет, мы не решились сказать ей об этом, а взяв в маршрут, катали с горки. В следующем году у меня была Катька. Раньше она работала в ресторане, потом отсидела 2 года в тюрьме, после чего попала к нам. Готовила хорошо, но время от времени удирала в Мургаб, где напивалась с киргизами. Иногда мы находили ее пьяной валяющейся у дороги.

После Катьки решил с поварихами не связываться. Какое-то время эту функцию выполнял паренек из Кудары, который мог готовить только из брикетов. Каждое утро и каждый вечер он спрашивал, что варить - «суп гороховой» или «каш гречневой?». Зато в последние годы моей работы в экспедиции у меня был отличный рабочий из Ванкалы – Курбанбек Муротбеков (Коля). Он научился хорошо готовить и, поскольку я стрелял архаров, и в отряде обычно было мясо, выясняя меню, спрашивал: «что готовить – пелмень или отбивной с картошка фрик?». Это был сильный взрослый парень, который, если ходил со мной в маршруты, не позволял мне переходить вброд речки, а переносил на закорках. Когда во время инструктажа по технике безопасности его спросили, что он будет делать, если со мной что-нибудь случится, он ответил, что «спина бросает и домой таскает». Любил лошадей и прекрасно с ними обращался. Если не догляжу, стирал мои портянки. Золотой был парень, и я вспоминаю о нем с благодарностью и теплотой. Назвал даже в его честь новый вид фузулинид – Parafusulina murotbekovi.

Замечательная повариха – Аня Зарипова - работала в партии Деникаева. Пару раз у меня с ним были совместные маршруты, и я по несколько дней находился в его лагере. С четырех утра и до позднего вечера у Ани что-то варилось и жарилось. Перед маршрутами каждому в рюкзак клала фляжку с квасом, который сама делала, и какие-нибудь пирожки, котлеты, хлеб, пару луковиц. Каждого маршрутчика встречала и кормила отдельно, предварительно согрев воду для умывания.
1
1

Все завидовали Деникаеву и тщетно старались Аню переманить.
Так же, как отказался от поварих, решил не связываться и со студентками. О том, как Миля ушла в Китай, я уже писал. В тот год у нас была еще одна студентка из Душанбе – Тамара Ефимова. Мы звали ее Тамара-Сафет (Тамара белая), в отличие от Тамары Андреевой, которая была темной шатенкой. После того, как Милю, допросив в Хороге, отпустили, она и Тамара-Сафет оказались в моем отряде. Я стоял тогда на Мургабе, километрах в пяти ниже устья Северного Бозтере. Чтобы они не мешали, придумывал им самостоятельные маршруты. Однажды отправил их в устье Каинды, строго наказав, к пяти часам быть в лагере. Сам вернулся в семь, но их еще не было. Пошел встречать. Километра через два увидел Тамару. Идет одна. «Где Миля?» «А мы потерялись.» «Почему же ты ее не нашла?» «Я покричала, а она не отзывается. Ну, я и пошла домой.» «А может быть ей плохо или она сейчас тебя ищет?» «А я написала, что ушла.» «Где?» «А вон там.» «Вон там» оказалась дверь старого загона, метрах в 50-ти в стороне от тропы и примерно километрах в двух от того места, где они с Милей расстались. На ней губной помадой было написано «Миля, я пошла домой». Миля вскоре нашлась. Она безмятежно и не торопясь шла к лагерю.

Этим история не закончилась. Высказав все, что я о них думаю, на другое утро отправил в устье Бозтере, переправив на надувной лодке на левую сторону Мургаба. Когда вечером вернулся в лагерь, их там еще не было. Немного подождав, пошел встречать. Уже темнело, и я чуть не разошелся с Милей, которая шла одна: на этот раз потерянной оказалась Тамара. В полной темноте
1

дошли до устья Бозтере, покричали и, не дождавшись ответа, пошли в лагерь. Уже издали услышали крики. Это Тамара, с которой мы разошлись в темноте, решив самостоятельно переправиться через Мургаб и не сумев справиться с лодкой, плыла по течению вниз по реке. По берегу бежали повариха Катька и Шумкарбек, и все кричали что есть мочи. Лодку, наконец, прибило к берегу, и все, слава Богу, завершилось благополучно. Но иметь дело со студентками я с тех пор зарекся. Студенты же у меня были хорошие. Один из них – Володя Корчагин из Душанбе , по окончании университета, работал в Нефтяном институте, несколько лет провел в Сирии, где стал изучать фораминифер и добился в этом больших успехов. Толик Павлов учился в Ленинградском горном. Незадолго до защиты диплома попал под трамвай и лишился ноги. Однако не сдался, диплом защитил, дважды ездил на Памир, где на протезе лазил по горам, собирая материал для диссертации, защитил ее и потом работал доцентом на кафедре В.В. Наливкина. Был еще невозмутимый Хейно из Эстонии. Но о его судьбе я ничего не знаю.

При базе функционировала столовая, в которой отмечались дни рождения и другие экспедиционные события. На дне рождения Саши Месхи на десерт были арбузы, после чего стали играть в футбол арбузными корками под возмущенные крики поварихи. Так разошлись, что Саша для успокоения вынужден был применить свои боксерские навыки. С особым размахом праздновал свой день рождения Мельник. Заранее охотники заготавливали мясо, В Ош отправлялась машина за овощами и выпивкой, приглашались офицеры с застав. За всем этим, с учетом похмелочных дней, неделю партия не работала.

В столовой однажды проходил товарищеский суд над Иваном (фамилию забыл) с участием мургабского прокурора и милиционеров. Поздно вечером у Ивана возникла необходимость выпить, и он отправился за выпивкой в Мургаб. Поскольку магазины были уже закрыты, пошел в столовую, которая тоже закрывалась. Тем не менее, потребовал, чтобы ему продали бутылку. Получив отказ, начал буянить и побил одного из поваров. Вызвали милицию, и Ивана арестовали. Мургабские власти были настроены решительно, и ему грозили большие неприятности. Выручать поехал Тропынин. В результате договорились, что Ивана будем судить товарищеским судом. Его посадили на табурет посреди столовой и начали клеймить. Особенно красноречивым был Тропынин - «…Наш Никита Сергеевич (Хрущев) борется за мир, а ты, Иван, человеку морду набил!». Осудив, Ивана отпустили. Не успело мургабское начальство отъехать, как он заявил, что его освобождение надо обмыть и стал просить у меня машину, чтобы сгонять в Мургаб за горючим.

Успех работы во многом зависел от транспорта. Вначале у нас была одна машина – старенький ГАЗ-51, потом бывало и по две. На машинах, в основном, перевозили лагери, а часто и лошадей и ишаков, если они были в отряде, а также ездили на базу за продуктами. Немаловажно было, какой водитель тебе достался. У нас их сменилось несколько. О некоторых и вспоминать не хочется, некоторые же запомнились. Первым был армянин дядя Гриша. Очень добродушный немолодой человек, который вечером, когда мы разбирали образцы с фауной, отбраковывая некоторые из них, потихоньку подбирал парочку ракушек. На другой день, когда мы возвращались с маршрутов, он нам их показывал и говорил, что нашел, пока нас ожидал. Мы всегда его разоблачали, и он очень этому удивлялся. На фотографии дядя Гриша стоит с Кимом Ивановичем Литвиненко. Ким Иванович приехал, чтобы лично выдворить нас с Памира, т.к. наша партия осталась единственной, которая еще продолжала работать (1956 г).
1

В один сезон у меня был шофёр с физиономией матерого уголовника. Звали его Николай. Поначалу я даже немного его боялся. Оказался же безобиднейшим человеком с психологией малого ребенка. Нашел какую-то трубочку, прикрепил ее к железке и получился пистолет. Он вставлял в трубочку малокалиберный патрон, бил по нему молоточком и получался выстрел. Потом решил приделать курок, и занимался этим целыми днями, разрешая мне ездить в маршруты самостоятельно, чему я был очень рад. Но машину он знал, и водителем был опытным и хладнокровным. Эти качества особенно проявились на перевале между Кокуйбель-Су и Танымасом, где мы несколькими годами позже чуть не свалились в обрыв. Машина у нас была ГАЗ-63 – самая старая в экспедиции. Когда оказались на перевале, выяснилось, что не работает ручной тормоз. Спуск к Танымасу очень крутой, и там есть несколько поворотов, которые преодолеваются в два-три приема. Когда надо было сдавать назад, машина глохла. Коля держал ногу на тормозе, а я крутил рукоятку, стоя на краю дороги спиной к обрыву. И так на каждом повороте. Признаться, мне было немного не по себе. Коля же сохранял абсолютное спокойствие, крутя баранку одной рукой, а в другой держа сигарету.

Запомнилось наше возвращение в Ош после окончания сезона. Со мной ехал Аркаша Копылов и Алла (фамилии не запомнил), работавшая геофизиком в одной из партий. Дело было в конце октября. Снег, мороз. Где-то у Кара-Куля застучал мотор. В принципе, ехать дальше было нельзя. Но решили все же перевалить через Кызыл-Арт и ремонтироваться в Сары-Таше. Но и там оказалось холодно и неуютно. Поэтому Коля решил перевалить и Талдык. На перевал кое-как забрались, но когда стали спускаться, в моторе что-то загремело, и он заглох. Съехали на тормозе, переночевали, а утром Коля стал разбирать мотор. Выяснилось, что полетел один из поршней. Он его удалил и сказал, что можно ехать на оставшихся, тем более что дорога шла, в основном, вниз. Поехали, но вскоре оказалось, что, когда открывали крышку картера, повредили прокладку, и из картера вытекло все масло. Поэтому мотор стали включать только на подъемах. На спусках машина катилась сама. А там, где уклон был небольшим, мы ее толкали. Так двигались целый день. Когда уже стемнело, оказались у последнего перед Ошем перевала Чигирчик. Сами заехать на него мы уже не могли, и нас затащила туда попутная машина. В Ош прибыли поздней ночью. Машину после списали, а Колю уволили.

Очень колоритным был водитель Иванов, проработавший у нас два или три сезона. Пожилой, маленького роста, приблатненный, с надвинутой на один глаз кепочкой. Гордился тем, что в начале сороковых годов участвовал в спасении голодающего населения Памира. Тогда зимой на Памир была отправлена колонна из сотен машин с продовольствием. Водителем одной из них был наш Иванов. Очень любил выпить, но машину мог вести даже будучи изрядно пьяным. Бывало, приедет с базы в лагерь, вывалится из кабины и тут же заснет. Я уже писал, что одно время на базе хранились цинковые гробы, предназначавшиеся утонувшим туристам. Приятели Иванова однажды положили его в гроб в пьяном виде и сфотографировали. Он долго переживал эту глупую шутку. В один из сезонов мы с Сергеем Карапетовым по окончании полевых работ возвращались в Ош на машине Иванова. Нам очень хотелось порулить. В Мургабе мы его хорошо угостили, и машину повел один из нас. Иванов сидел рядом, пел песни, а потом сполз на пол кабины и заснул. Через некоторое время проснувшись, сам сел за руль и погнал до Кара-Куля. Там мы его снова угостили, потом рулили, а он пел песни и спал. И так повторялось до Суфи-Кургана. Там тоже зашли в столовую, но у нас с Карапетом кончились деньги, и Иванов вынужден был выпить за свой счет. Очень на нас рассердившись, сам сел за руль. Я сидел рядом и через какое-то время заметил, что машина как-то странно виляет – это Иванов стал дремать. Кончилось тем, что машина пошла куда-то вбок, и я едва успел вывернуть руль и выключить зажигание. Еще немного, и мы были бы в кювете. Отлучив Иванова от руля, ехали сами пока он не протрезвел. Протрезвев, пришел в хорошее расположение духа и стал рисовать нам картины того, как мы сейчас приедем, зарежем гуся, искупаемся, потом хорошо посидим… Приехали поздно вечером. Встретила нас суровая, больших габаритов жена и, не покормив, определила спать на кухне. Иванов в ее присутствии сник и возражать не посмел. Мы же, голодные, ночью, как Висусуалий Лоханкин в «Золотом теленке», шарили по кастрюлям в поисках чего бы поесть.

В нашей партии почти всегда были лошади. Их поставляла конебаза, располагавшаяся где-то недалеко от Оша. Нанимали также у киргизов, но после того, как Хрущев запретил держать домашнюю скотину, лошади на Памире исчезли, и киргизы, погоревав, стали осваивать мотоциклы. С лошадьми я раньше не работал, но постепенно привык, и в обзорных маршрутах мог целый день не слезать с седла. Лошади были разные, и к ним

1

приходилось приноравливаться. Проще всего было иметь дело с меринами и кобылами, но и те иногда попадались с характером. Например, одна кобыла никак не желала коваться, и пришлось ее валить (см. фото).

1

При перебазировании лагерей на большие расстояния лошадей старались перевозить на машинах. Машину подгоняли задом к обрыву речной терраски и заводили лошадей. Обычно эта операция проходила достаточно спокойно. Но однажды попался мерин, который не желал этого делать. Неоднократные попытки завести его в кузов кончались тем, что он вставал на дыбы, как только копыта касались досок кузова. Пытался заехать на нем в кузов верхом, но с тем же результатом. Наконец, придумали, как его обмануть. Накинули на голову телогрейку, поводили, поводили и неожиданно завели в кузов. Привязав, поехали. Но только тронулись, он выпрыгнул через борт машины и повис на веревке. Хорошо, что машина еще не набрала скорость, и все обошлось. Был у нас белый старый и очень опытный мерин, которого мы звали Росинантом. Он сам заходил в кузов, и его не надо было привязывать: широко расставив ноги, выдерживал любые ухабы. Этот мерин был со мной, когда я работал в Зулумарте. Когда, закончив работу, возвращались на базу, сильно груженные имуществом и образцами, наш Росинант стал передние ноги ставить крест-накрест. Разгрузили его насколько могли, но ничего не изменилось. Было такое впечатление, что он вот-вот упадет. Но делать было нечего, и мы продолжали движение, а Росинант с заплетающими ногами преодолел непростой перевал и благополучно дошел до дороги.

Жеребцы у нас были нечасто, но каждый раз с ними было много мороки. Однажды у нас с Дроновым оказались киргизские жеребцы, которые участвовали в ежегодных скачках. Они постоянно норовили пуститься в галоп, особенно, когда были вместе. Приходилось все время их удерживать, от чего уставала рука. При этом они не шли, а танцевали, и ты прыгал на них как пестик в ступке. Долго выдержать это было трудно. В другой раз жеребцы были в моем отряде, когда я работал в Зулумарте. Они постоянно дрались. обрывали веревки, которыми были привязаны, и их потом долго приходилось ловить. Делать это было очень непросто. Поэтому надо было, чтобы, хотя бы один оставался на привязи. Мы с Курбанбеком прятались рядом и ждали, когда оторвавшийся жеребец нападет на привязанного. Они становились на дыбы и начинали бить друг друга передними копытами. Тут надо было к ним бросаться, старясь поймать нападавшего и не попасть при этом под удар копытом.

С ишаками хлопот меньше, тем более что, в отличие от лошадей, они обходились подножным кормом, и их не надо было подковывать. Поскольку лошадей не хватало, там, где надо было перемещаться с вьюками, использовали и ишаков. Грузили на них не меньше, чем на лошадей, и проблемы возникали лишь при переправах через речки. Отлично ходят по горам с вьюками яки (кутасы), но мы их не использовали, т.к. не умели с ними обращаться. Только фотографировались для экзотики.

1
1

1

Я был азартным охотником. Первого кеклика подстрелил, когда ездил с отцом в горы после окончания 9-го класса. В 10-м классе купил двустволку. Тогда это было просто, даже не надо было иметь охотничьего удостоверения. Также свободно продавались порох, гильзы, пистоны. Уже в Душанбе мы с Виктором узнали, что где-то охотникам продают малокалиберные винтовки. Выяснили где, пошли и купили две, пообещав осенью сдать энное количество шкурок сурков. С учетом карабина, который получил на Памире, я был вооружен до зубов. Из двустволки стрелял зайцев и уларов, из карабина – архаров и коз. Мясных консервов, которые мы получали на складе, всегда не хватало, и охота была существенным подспорьем в нашем рационе. Раз или два нам поставляли баранов. Как-то среди них попался симпатичный белый барашек, резать которого мы пожалели. Он оказался очень привязчивым и от лагеря не убегал. Однажды я пошел в маршрут и, отойдя уже далеко, заметил, что барашек увязался за мной. Возвращаться не захотелось, и мы продолжили маршрут вдвоем. Все бы ничего, пока не полез на скалы. Барашку это оказалось не по силам, и я вынужден был его подсаживать и страховать. Преодолев скалы, выбрались на покрытый осыпью склон. В осыпи нашел несколько образцов с фузулинидами, сложил их в мешочки и оставил лежать, собираясь подобрать на обратном пути. Над осыпью тянулась скалистая гряда. Поднявшись к ее основанию, пошел вдоль нее, как всегда, глядя под ноги в поисках фауны. Пройдя немного, поднимаю глаза и вижу, метрах в пяти из-под скалы на меня смотрит большая медвежья голова. Я бросился вниз по осыпи к мешочкам с образцами, быстро их собрал, глядя наверх и опасаясь, что мишка скатит на меня камень. Но он на наше с барашком счастье оказался ленивым, и мы благополучно удрали. Спустившись в долину, встретил пастуха и рассказал ему о медведе. Тот сказал, что этого медведя знает, т.к. тот такает у него баранов. Просил застрелить его, за что пообещал барана. На следующее утро, как следует вооружившись, пошел добывать мишку, а заодно и барана. Со всеми предосторожностями подкрался к месту, где увидел его накануне, но обнаружил лишь лежбище с кучей дерьма посредине.

Вообще, в те времена медведи на Памире и Дарвазе встречались довольно часто. Однажды мишка вылез из-под камня, на котором я сидел, делая записи в дневнике. Обернувшись, увидел его удирающим. На Дарвазе мы с В. Давыдовым поднялись в верховья Сафетгыра – правого притока Пянджа. Решив закусить, пристроились у большого камня на берегу ручья. Через некоторое время увидели на противоположном склоне в ягодных кустах медведя. Полакомившись, он спустился к ручью, прямо против того места, где сидели мы, и стал пить. До него было метров пять-шесть. Я решил его сфотографировать. Приготовил аппарат и кинул в мишку камешком, чтобы тот поднял голову. Услышав звук падающего камня, он покрутил башкой, заглянул под камень, на котором стоял, но нас не заметил, и только когда Володя свистнул, пустился наутек. К сожалению, фотографии не получились. Задним числом понимаю, что вели себя мы рискованно. В этой связи вспомнился случай, который произошел с одним из геологов (если не путаю, с Володей Александровым) в партии Деникаева. Он шел по берегу озера и увидел медведя, раскапывающего сурочью нору. Когда тот, заметив человека, стал уходить, свистнул ему вслед. Медведь развернулся и направился к «свистуну», и тому не осталось ничего другого, как залезть в воду. Мишка уселся на берегу и стал ждать. Вода в памирских озерах холодная, и долго в ней не просидишь. Но незадачливый «свистун» нашелся: сделал факел из секретных карт, которые были у него в сумке, и стал им махать. Мишке это не понравилось, и он ушел. У «свистуна» же были большие неприятности с первым отделом, отвечающим за секреты экспедиции.

Вспомнилась еще одна история, связанная с охотой. Как-то мне надо было поработать в верховьях Ак-Джилги. Подъезжая туда, увидел большой лагерь, в котором сосредоточились отряды Л. Афиногеновой, Саши Месхи и Эдика Дмитриева. Первое, о чем меня спросили – есть ли у меня карабин. Они сидели без мяса, хотя кругом было много архаров. Карабин у меня был, и мне было поручено добыть архара. На охоту решил идти рано утром. Со мной напросился некто Алик, работавший у Афиногеновой. Я дал ему малокалиберную винтовку, и утром затемно пошли делать засаду у недалеко расположенного зеленого лужка. Выбрав себе место, велел Алику засесть немного выше по течению. Он ушел, а я, спрятавшись за камень, стал ждать. Было еще совсем темно. Но вот одна за другой стали зажигаться и розоветь снежные вершины. И тут я заметил, как на водоразделе, на фоне светлеющего неба возник большой рогач. Он взобрался на выступ скалы и замер. Долго стоял не шевелясь. Потом появилось стадо и стало медленно спускаться вниз, пощипывая травку. Всем, вероятно, знакомо, как кошка готовиться к прыжку: подобралась, припала к земле, вся напряжена, взгляд сосредоточен на жертве, нервно ходит хвост. Примерно в таком же состоянии был и я, только что хвостом не водил. А стадо тихонько спускалось прямо на меня, и уже прошло большую часть склона, как вдруг встрепенулось и быстро стало подниматься. И тут я увидел, как Алик, не скрываясь, идет ко мне и машет руками, показывая на архаров. Популярно изложив все, что о нем думаю, полез вверх преследовать стадо. Ходил за ним несколько часов, дважды пересекая границу с Китаем. Наконец настиг и двух уложил. Но сил на то, чтобы их освежевать или просто прикрыть камнями уже не было. Поэтому спустился в лагерь, а за архарами отправил рабочего с лошадью. Через некоторое время он возвратился пустым и рассказал, что когда поднялся наверх, то увидел стаю орлов, а от архарьих туш лишь жалкие остатки. Я очень расстроился. Но, снабдить мясом голодающих коллег было делом чести. Поэтому вечером снова пошел охотиться, и архара все же добыл.

После ужина собрались в шестиместной палатке и решили попить чаю. Эдик, чья палатка стояла рядом с нашей, послал организовать это своего техника. Тот стал разжигать примус, примус вспыхнул, палатка загорелась. Выбегая, парень споткнулся о канистру с бензином, который выплеснулся ему на ноги. Когда мы выскочили из своей палатки, то увидели, что по лагерю мечется пылающий факел и догорает соседняя палатка. Парня повалили и сбили пламя, накинув одеяла. Остатки палатки и тронутые огнем вещи, в том числе рюкзак Дмитриева, потушили и сложили сбоку от нашей палатки. Оказав пострадавшему помощь, сидим и обсуждаем происшедшее. Через некоторое время за палаткой стали раздаваться какие-то непонятные щелчки. Вдруг Эдик выскакивает наружу, выхватывает свой рюкзак из кучи сложенных у палатки и изрядно обгоревших вещей и начинает его потрошить. Оказалось, что содержимое рюкзака продолжало тлеть, и начали взрываться пистоны, которыми снаряжаются патроны для охотничьего ружья (Эдик был азартным охотником). Все бы ничего, если бы в этом же рюкзаке не лежали две пачки пороха. Доберись огонь до них, получился бы хороший взрыв. А рюкзак был прислонен к нашей палатке!

В связи с охотой вспомнился также приезд ко мне в лагерь Романа Федоровича Геккера – видного ученого, палеонтолога и палеоэколога из Палеонтологического института АН. Я тогда стоял в районе оз. Ранг-Куль. Геккера заинтересовали сделанные нами ранее находки цистоидей в отложениях ордовика. Интеллигент старого замеса, высокий, чисто выбритый, красивый и представительный, он являл собой резкий контраст с нами – обросшими, обгорелыми и облупленными, давно не мытыми, с заплатами на штанах и в ботинках, подбитых резиной от автомобильных покрышек. C собой он привез запас витаминов, и к обеду выходил то с морковкой, то с редькой. Вместе с тем, был очень симпатичным человеком и хорошим рассказчиком. Узнав, что я охотник, он это прямо не осудил, но в разговоре деликатно намекнул, что жалко убивать таких красивых животных, как архары. Походив с ним дня три на обнажения с цистоидеями, решил отправить его к Дронову: мне нужно было работать, а не экскурсировать с гостем. Дронов в это время находился в районе Кызыл-Рабатской заставы. В Мургабе застал Бориса Кушлина, выразившего желание к нам присоединиться. По дороге подобрали отряд Тамары Андреевой. Так что к Дронову явились большой компанией, чем он был весьма озадачен, т.к. продукты у него были на исходе. Настреляв им зайцев, я отбыл восвояси. Примерно через неделю Роман Федорович снова появился у меня небритый, похудевший, с баночкой приобретенного в Мургабе сливочного масла в руках. Мясо архара, убитого накануне, он ел с большим аппетитом и уже не вспоминал, какое это красивое животное.

Реки и озера Восточного Памира богаты рыбой, и при наличии снастей она может заметно украсить обычный рацион. Хороших удочек у нас не было, да и ловить на крючок никто из нас не умел. Был бредень, но пользовались им не часто. Однажды я хорошо порыбачил с помощью собственных штанов. Когда наша машина захлебнулась при переправе через Истык, и пока шофер пытался ее завести, я заметил, что в узкую протоку зашел рыбный косяк. Снял штаны, перевязал штанины и перегородил ими протоку. Шумкарбек же загонял в них рыбу. Так наловили полное ведро маринки. У хозяйственного Эдика Дмитриева была небольшая сеть. С ее помощью он ловил в оз. Дункельдык османов, более 10 кг. весом. Устроил даже коптильню, заготавливая рыбу впрок. При случае, я брал у него сеть и тоже неплохо рыбачил. Как-то на ночь перегородили протоку Ак-Су. Утром сеть была полна рыбой, и мы едва смогли ее вытащить (см. фото). Рыбу вялили, варили,
1

1

жарили. Жареная маринка очень вкусна, хотя и костиста. Но, если небольшие рыбки бросать в кипящее масло, они прожариваются насквозь, и их можно хрустеть прямо с косточками.

Чтобы завершить наше памирское бытописание, нельзя не сказать о том, как мы мылись. Если работали недалеко от застав, договаривались с пограничниками. Но в этом случае всегда надо было быть готовым к обильному послебанному возлиянию. Лучше всего в отношении помыться были заставы Джарты-Гумбез и Кызыл-Рабат, расположенные рядом с горячими источниками. В Джарты-Гумбез мы впервые попали вскоре после истории с поисками Мили, ушедшей в Китай. Когда подъехали к заставе, пошел к начальнику за разрешением. Он не возражал, но увидев повариху, велел разворачиваться, аргументируя, как он сказал, тем, что «бабы доставили много неприятностей его коллеге по Кызыл-Рабатской заставе, и он не желает видеть их на своей заставе». Пришлось его долго уговаривать. В Кызыл-Рабате горячий источник располагается на островке, и мы купались, не спрашивая разрешения. Вода там менее горячая, чем в Джарты-Гумбезе и для купания более комфортная. Небольшой, расположенный на вершине травертинового конуса и пригодный для купания, горячий источник имеется в долине Бахмыр недалеко от Кызыл-Рабата.

1

Вдали от застав и горячих источников устраивали бани в шестиместной палатке, где разжигали паяльную лампу и грели воду в канистре. Такую баню мы называли «фубля-нубля»: когда мы впервые ее затеяли, первыми пошли купаться Б. Пашков и М. Дюфур. Вскоре из палатки стали раздаваться полные восторженного удовлетворения « Фууу… бля…, нууу… бля…». Когда работал отдельно, большую палатку с собой не возил, и мыться приходилось, прячась от ветра за камушком. Однажды попросил Катьку нагреть ведро воды. Уйдя за камень, стал мыться, разбавляя горячую воду холодной. Вскоре, однако, заметил, что по мере того как я становлюсь чище, вода в тазике, наоборот, с каждой сменой мутнеет. Причина выяснилась, когда слил последнюю горячую воду, – на дне ведра лежал большой распаренный кизяк.

К сожалению, банные дни были нечасто, лишь тогда, когда перевозили лагерь. Приехав на новое место и оборудовав лагерь, оставшееся время посвящали мытью, стирке, штопке и пр. Все другие дни были заняты маршрутами. Вечером разбирали и заворачивали образцы; камералку же устраивали крайне редко. Пренебрежение гигиеной оборачивалось тем, что время от времени обнаруживали на себе неприятных насекомых. Ими мы обзаводились в киргизских юртах, куда часто заходили выпить айрана, а иногда приходилось и заночевать. Подходишь к юрте, перед тобой откидывают полог, заходишь и усаживаешься. Тотчас возникает чайник с чаем, дастархан с лепешкой и чуть позже – большая пиала (коса) с айраном, а если повезет, еще и пиала со сливками. Иногда попадали в юрту, хозяин которой добыл архара. Мясо целого архара закладывают в большой казан, и оно варится, пока всё не съедят. Едят всем стойбищем. Деликатесом были легкие, в которые залили молоко, а потом сварили. Лепешки пекут тут же в юрте. Однажды наблюдал, как это делается. Хозяйка, замесив тесто, отхватывала от него части, и, откинув подол, формировала лепешки на собственной ляжке. После чего лепила их на внутреннюю стенку казана, а казан опрокидывала над углями. Все быстро, ловко и очень продуктивно.

Если надо переночевать, говоришь об этом, и тебе стелют постель. В юрте Камара, изображенного на фотографии, я провел две ночи. Юрта располагалась вблизи мест, где было много архаров, на которых я охотился. Охота была неудачной, и уехал ни с чем. Но через день в лагерь на лошади приехал Камар и привез мне в подарок застреленного им архара.

1
1

На Восточном Памире киргизские пастухи живут несравненно лучше, чем их коллеги-таджики западнее. Мне пришлось побывать лишь в одной таджикской юрте. Мы с Дроновым на двух лошадях направлялись в Северный Марджанай, где собирались работать несколько дней. К вечеру первого дня оказались в верховьях Южного Марджаная и уже присматривали место для ночлега, когда впереди увидели юрту. Подумали, что можно заночевать в ней. Но из юрты вышла перепуганная женщина, жестами показывая, чтобы мы ехали дальше. Не успели проехать и ста метров, как увидели бегущего к нам со склона пастуха. Схватив лошадей под уздцы, он стал разворачивать их к юрте, укоряя нас за то, что мы пренебрегли его гостеприимством. В юрте, куда мы вошли, была всего одна старая кошма, на которой копошились несколько детишек. Буквально стряхнув их с кошмы, он усадил на нее нас, после чего стал суетиться с приготовлением угощения. Вскипятил воду, взяв большой алюминиевый таз, вылил воду туда, посолил, из мешка насыпал муки, подержал, помешивая, над огнем и выставил перед нами, снабдив деревянными ложками. И все это делалось с искренним желанием нас приветить и угостить всем, что у него было. Нам не оставалось ничего другого, как c благодарностью наслаждаться содержимым тазика. Консервы же, которые у нас были, отдали детям.

В ущельях Западного Памира пастбища располагаются вблизи водоразделов, куда юрту не затащишь. Пастухи с семьями живут там месяцами в первобытных условиях, в летовках, сложенных из камней, часто соседствуя в них с ягнятами. Заходить, а, скорее, заползать в такие летовки я не рискнул. Работая в долине Ванча, обратил внимание, что некоторые летовки казались заброшенными. Местные жители объяснили, что держать и пасти баранов и коз очень обременительно. Гораздо проще стало покупать масло в магазине, благо проложена дорога и по ней можно ездить на мотоциклах. Как обстоит с этим сейчас, не знаю.

С потрясающей нищетой встретился в кишлаках низовьев Танымаса. Дороги туда еще не было, и они были почти полностью отрезаны от внешнего мира. Следуя к Дронову, работавшему в верховьях Бартанга, мы со студентом Толиком Павловым остановились у окраин одного из таких кишлаков отдохнуть и покормить лошадей. Сразу сбежались мальчишки, а потом появились и взрослые, один из которых представился местным учителем. Видя, что мы достаем снедь, желая перекусить, учитель попросил подождать, обещая организовать нам чай. Вместе с мальчишками он побежал в кишлак и долго не возвращался. Потом появился с побитым видом и признался, что заварки чая во всем кишлаке не нашлось. Утешив его, сказал, что хочу всех сфотографировать. Взрослые, похватав детей, тут же стали макать их головами в ручей, отмывая физиономии. Потом побежали в кишлак наряжаться во все самое лучшее, что у них было. Учитель явился в зимнем пальто с каракулевым воротником. Все вытянулись по стойке «смирно», отдавая мне честь. К большому сожалению, снимок не получился.

Немного о том, как мы работали и взаимодействовали.
Работа стратиграфа в поле заключается в выборе разреза, его описании, в сборе по разрезу органических остатков и прослеживании выделенных слоев по простиранию. Казалось бы, что проще? Но не на Памире, где нормальное залегание слоев сильно осложнено складчатостью, всякого рода разрывами, а породы часто метаморфизованы до неузнаваемости. Поэтому выбор разреза часто затягивается на много дней, в течение которых приходится разбираться в непростых структурах, исхаживая район работ и сопровождая это картированием. Приведу небольшой пример того, как непросто бывает восстановить нормальную последовательность в залегании слоев. Изучив множество разрезов известняково-кремнистых отложений пермского и триасового возраста, мы с Дроновым пришли к выводу, что на периферии зоны ЮВ Памира они имеют мощность, не превышающую первые десятки метров. Однажды получаю записку от Деникаева, работавшего на крайнем юге ЮВ Памира, что ими обнаружен разрез этих отложений, мощностью во много сотен метров, чего, вроде бы, не должно быть. Просил приехать и разобраться. Действительно, на склоне одной из долин я увидел мощный разрез параллельно залегающих слоев известняков и кремней. Но при детальном его осмотре обнаружилось, что в нем многократно повторяются слои с пермскими фузулинидами и триасовыми двустворками. Это означало, что простой, на первый взгляд, разрез представляет собой серию мелких изоклинальных складок (своеобразную «гармошку»), в которые смяты небольшие по мощности слои перми и триаса. Несколько позже примерно в том же районе обнаружил антиклинальную складку, в ядре которой залегали триасовые отложений, а на крыльях пермские. Поскольку триасовые отложений моложе пермских, залегать в ядре антиклинальной складки они могут лишь в том случае, если вся толща этих отложений была перевернута, а лишь потом смята в складку.

К началу нашей с Дроновым работы на ЮВ Памире представления о геологии этого района были весьма поверхностными, а часто и вовсе неверными. Поэтому много времени уходило на то, чтобы оценить сделанное до нас и выработать собственный взгляд на имеющиеся и вновь возникающие проблемы. Для этого приходилось проверять многое из того, что сделали предшественники и предпринимать большие обзорные маршруты. Первое время мы работали вместе, но потом, когда определились в том, чем каждый из нас будет заниматься в дальнейшем, разделились. Я решил изучать пермские отложения и фузулиниды, чему, в основном, следовал всю жизнь. Виктор выбрал юрские отложения и аммониты, но сосредоточиться только на этом не смог, постоянно увлекаясь новыми проблемами, которые Памир поставлял в неограниченном количестве.

Наши с Виктором отношения строились на полном взаимном доверии и понимании, кто на что способен. Мы с ним были очень разные. В работе он был обстоятельным, уверенным в себе, настойчивым, неуступчивым и упрямым. Прекрасно искал фауну. Разрезы описывал детально, расчленяя их на бесчисленное количество свит. Свитам присваивал названия, обозначая тем самым свой приоритет. Последнее было проявлением тщеславия, которым он грешил, но которое тщательно скрывал. Может быть, только я об этом и знал, живя и работая с ним бок обок не один год. Я был его полной противоположностью. Меня гнало вперед любопытство – что там за поворотом? Главным было раскрутить и понять геологическую ситуацию. Делать же обстоятельные и подробные описания было для меня досадной необходимостью. Всегда и во всем сомневался, даже в себе, и чтобы в чем-то утвердиться, должен был получить неопровержимые и не раз проверенные данные, а чтобы во что-то поверить, должен был увидеть сам. Тщеславным был в меру, но понимал, что полученные результаты не должны оставаться втуне и их необходимо публиковать.

Различие в подходах к работе можно проиллюстрировать небольшим примером. Я обнаружил в урочище Калакташ Центрального Памира пермские отложения, отличные от тех, которые распространены на ЮВ Памире. Разрез отчетливо делился на две части – преимущественно терригенную с прослоем фузулиновых известняков в кровле и доломитовую. Выше были развиты бокситы, за которыми следовали отложения триаса. Аналогичный разрез наблюдался в Западном Пшарте. Изучив фузулинид и проследив их в разрезах Афганистана, Ирана, Каракорума, пришел к выводу, что они характерны для южной (перигондванской) части океана Тетис и отличаются от одновозрастных фузулинид его северных окраин. Это позволяло делать далеко идущие выводы палеогеографической направленности. Удовлетворившись этим, я переключился на Северный Памир. Но когда уже работал в Москве, за разрезы перми Центрального Памира взялся Виктор, возвращаясь к ним в течение трех полевых сезонов. Мои две толщи он расчленил на несколько свит, нашел бокситовый горизонт внутри доломитов, из всех слоев изготовил несколько тысяч шлифов на микрофауну, которые посылал мне на определение. В большинстве они были пустыми, но некоторые содержали фузулинид и мелких фораминифер, что позволило уточнить возраст доломитов и доказать существенный перерыв в осадконакоплении, предшествовавший их накоплению. Все эти детали, конечно, были важными и интересными, но всего лишь уточняющими то главное, что уже было сделано ранее. Вообще, надо сказать, что Виктор был замечательным добытчиком новых данных, и в этом отношении с ним вряд ли кого можно поставить рядом. К сожалению, его открытия опубликованы во множестве небольших статей, преимущественно в скромных таджикских изданиях. Широких же и солидных обобщений почти нет. Поэтому его вклад в геологию Памира по достоинству не оценен, особенно зарубежными коллегами. Например, в 2013 г. итальянцами была опубликована статья по южному Памиру, в которой как новые, приводятся давно известные данные. В ней есть только одна ссылка на нашу с Виктором небольшую и не очень значащую статью, а также на стратиграфический словарь, опубликованный им с коллегами в 2006 г. Статья же итальянцев выполнена с большим размахом, материал прекрасно подан и иллюстрирован, сделаны широковещательные (и плохо обоснованные) выводы. Конечно же, теперь, говоря о Памире, все будут, в первую очередь, ссылаться на эту статью. При этом итальянцы провели на Памире месяц, Виктор же занимался им большую часть жизни.

Нашим с Виктором сокурсником и соратником по работе в экспедиции был Борис Кушлин. Мы вместе учились, вместе готовились к экзаменам и все трое получили красные дипломы. Но Борису он достался c бóльшим трудом: он был на 7 лет старше нас и попал в университет после армии, основательно подзабыв, чему учили в школе. Поэтому ему приходилось тянуться за нами, из-за чего, будучи человеком самолюбивым, он слегка комплексовал. Когда на Памире оказался под нашим началом, это чувство усилилось, что создавало определенные проблемы: в общении с ним все время надо было стараться быть деликатным и дипломатичным. Мне это удавалось, Виктору не очень. Борис должен был заниматься триасом, что он и делал со свойственными ему тщательностью, скрупулезностью и медлительностью. Ситуация усугублялась тем, что триас все время находился и в поле зрения Виктора, который составлял геологическую карту территории наших работ. Возникало соперничество, в результате чего их отношения, в конце концов, завершились полным разрывом. Борис успешно защитил диссертацию по триасовым аммоноидеям и ушел из экспедиции. Причиной тому были проблемы со здоровьем, но думаю, что на это повлиял и конфликт с Дроновым.

Сергей Карапетов (его почему-то все звали Сашкой) окончил Самаркандский университет на год позже нас с Виктором. Был веселым, заводным и легким в общении. Я работал с ним в Западном Пшарте, Зулумарте, в районе Ранг-Куля. Позже он обрел самостоятельность, изучая девон и карбон Акбайтальской зоны разломов и встречающихся в отложениях этого возраста брахиопод. О наших совместных маршрутах не могу вспомнить ничего примечательного, кроме истории с американским шаром, о которой уже писал. Однажды нас приняли за диверсантов. Мы шли по склону, когда увидели, что в долину под нами въехала машина с пограничниками. Разделившись на три группы, они стали подниматься вверх, окружая нас. Подумав, что это какие-нибудь учения, сели и стали наблюдать. Вскоре это надоело, и мы решили продолжить маршрут. Но только пошли, как снизу стали кричать и стрелять в воздух. Пришлось остановиться. Когда до нас добрался стрелявший лейтенант, выяснилось, что о «шпионах» пограничникам донесли бдительные киргизы.

Подобная история произошла с Е. Романько и Э. Таировым, когда мы с ними решили совершить маршрут в Кызыл-Джиик. При въезде в долину наша машина безнадежно увязла в топком грунте. Попытки вытащить ее своими силами оказались безрезультатными. Поэтому решили выйти на большую дорогу и просить помощи у проезжающих водителей. У дороги остались Романько с Таировым, а я пошел в лагерь. Через некоторое время появились и они, так и не остановив ни одной машины. Сидим, пьем чай, как вдруг на большой скорости к лагерю подкатывает машина, из которой выпрыгивают пограничники с собакой, а из кабины вылезает хорошо нам знакомый, виртуозно матерящийся капитан – начальник Каракульской заставы. Какой-то водитель доложил ему, что у дороги сидят два парашютиста в капюшонах. Капитан догадывался, что это геологи, но на заявление водителя должен был реагировать, и пришлось выезжать на поимку этих «парашютистов». Поэтому он был злой, и в наказание велел нам ехать на заставу и пить с ним водку. Капитан был известен тем, что делал чучела архаров (точнее, их голов), которые продавал. Как-то он приехал к нам в лагерь, переночевал, а утром пошел на охоту, убил 9 архаров, у рогача отрезал голову, а остальных бросил.

О том, как познакомился с Женей Романько в одном из кабинетов Министерства геологии, я уже писал. На Памире мы с ним пересекались не часто, так как работали в разных партиях и разных районах. Но всё же несколько совместных маршрутов у нас было.
1

В Кызыл-Джиике обнаружили двустворок, которые нам определили как палеогеновые. Морской палеоген на Памире – это была сенсационная новость, о которой мы поведали в отдельной статье. К сожалению, позже двустворки были переопределены как меловые, что обесценило нашу находку. Ряд маршрутов совершили в бассейнах рек С. Караджилга и Байгашка, а также в верховьях Уй-Су, где поднялись на водораздел Заалайского хребта. Женя был серьезен, интеллигентен, начитан и порой казался несколько высокомерным. Думаю, однако, что такое впечатление было ошибочным. Во всяком случае, по отношению ко мне это никак не проявлялось. В руководимой им партии он пользовался непререкаемым авторитетом.

Лучше других Женю Романько знал Кандид Стажило-Алексеев, проработавший с ним многие годы, как в Памирской экспедиции, так позже и в Зарубежгеологии. Надеюсь, рано или поздно на сайте ПАМИРГЕО появятся его воспоминания об их совместной работе. С самим Кандидом я много общался, но работать с ним не приходилось: магматизм и металлогения, которыми он занимается, далеки от стратиграфии. Но по одной стратиграфической проблеме мы с ним все же пересеклись. Речь идет о мощных карбонатно-терригенных толщах карбона и перми в бассейне р. Сауксай. Им совместно с Н. Власовым и Э. Чернером были дискредитированы данные М. Шабалкина, работавшего там в тридцатые годы. Я осмотрел все разрезы, на основании которых это было сделано, и убедился в правоте Шабалкина, о чем недавно опубликовал статью. Кандида прошу не обижаться. Как говориться, «Платон мне друг, но истина дороже».

С первого года существования Бадахшанской партии в ней работал Борис Пашков, вначале студентом, потом геологом. Он занимался палеозойскими и метаморфическими толщами Центрального Памира, и в поле я с ним почти не пересекался. Лишь позже, когда уже перебрался в Москву, мы тесно сотрудничали, работая на Пшартском хребте, а затем на Северном Памире. Боря был хорошим геологом, но немного увлекающимся, склонным делать рискованные построения на не очень надежном фундаменте.

В первые два или три года существования партии в ней работал Миша Дюфур – аспирант Ленинградского университета, который собирал материал для диссертации и в написании наших отчетов не участвовал. Круглолицый, румяный, приятный в общении, он очень старался быть «в доску» своим: как все, пил водку, матерился, травил анекдоты. Но все это выглядело несколько искусственным, потому что происходил он из профессорской семьи и был вполне интеллигентен. По отношению к нам с Дроновым – провинциальным и еще не очень грамотным, в нем проглядывало некоторое столичное превосходство, с которым он высказался однажды о моей идее перевести метаморфические образования музкольского комплекса из докембрия в мезозой. Однако это не помешало ему несколькими годами позже утверждать, что именно так он всегда и думал и даже написать книжку в обоснование этой идеи.

Говоря о ближайших сподвижниках в работе на Памире, не могу не упомянуть о Володе Шляпочникове (я звал его Воло) – моем друге со школьной скамьи, который провел со мной не один полевой сезон. Как и я, после школы он решил поступать на геологический факультет Уз Гу, но в день зачисления встретил на ступенях университета нашего школьного учителя по математике, и тот убедил его изменить решение в пользу физмата. В результате Воло стал крупным физиком, доктором наук, профессором. Но тяга к горам взяла свое, и он все отпуска проводил в качестве рабочего на Памире со мной, С. Руженцевым, Т. Грунт. При всей серьезности его характера, в нем было что-то от мальчишки, которого тянет к приключениям, преодолениям трудностей, подвигам. Памир отвечал этому в полной мере.

С теми, о ком упомянул, я был непосредственно связан общей работой и совместными маршрутами. Но, кроме них, у меня сложились дружеские отношения со многими памирцами, в числе которых, прежде всего, назову Анатолия Кафарского, Сашу Месхи, Володю Буданова, Шавката Деникаева, Раю Беляеву, Эдика Дмитриева, Лёву Зильберфарба. Должен признаться, что за всю мою «послепамирскую» жизнь у меня не появилось новых друзей. Видимо, только молодость способна по-настоящему дружить, особенно, если дружба овеяна романтикой общих дел, устремлений и преодолений.

В заключение, немного о том, как нам жилось в те молодые годы в Душанбе (тогда Сталинабаде). Когда с Дроновым мы приехали туда весной 1956 г., нас на первые дни поселили в какое-то общежитие. Немного освоившись, пошли добиваться жилья к начальнику Управления Гичичеладзе. Управление тогда размещалось в небольшом деревянном здании на углу проспекта Рудаки (тогда ул. Ленина) и ул. Шотемур (старого названия не помню). Гичичеладзе сказал, что жилья нет, но скоро построят новый большой дом (он показал в окно на стройку на противоположном углу квартала), где нам и дадут квартиру. Дом построили года через 4, но квартиры там получили только начальники. Лишь Кушлин умудрился проникнуть туда каким-то образом, видимо, не без помощи партийного билета, которым мы не обладали. Дом этот стоит и сейчас, а деревянное строение давно уже снесли.

Получив отказ, какое-то время жили у Юры Сорокина, который с семьей снимал квартиру в частном доме в районе, называемым «Шанхаем». «Шанхай» запомнился узкими немощенными улочками, становившимися почти непроходимыми из-за грязи в период дождей. Ходили мы в галошах, которые увязали в размокшей глине, и, придя домой часто обнаруживали, что одной из них недостает. Долго Сорокиных обременять было нельзя, и мы с Виктором стали снимать комнаты в частных домиках. Потом к нам присоединился Карапетов – на троих было дешевле. На пятом году нашего пребывания в экспедиции, когда Виктор уже успел жениться, нам, наконец-то, выделили двухкомнатную квартиру в новом доме на ул. Пулоди. В одной комнате поселились Виктор с Тамарой, во вторую въехали мы с Карапетом. Заслуживает рассказа, как это происходило.

Получив ордера и ключи, мы не спешили вселяться. Но через какое-то время нам сообщили, что наша с Карапетовым комната уже занята сотрудницей Южно-Таджикской экспедиции, которую, кажется, звали Лидой. Она вселилась в нее вместе с матерью. Дело в том, что эту комнату вначале обещали ей, но потом переиграли и дали точно такую же в квартире напротив, где две другие комнаты занимала семья Лаврусевичей. Почему-то этот вариант Лиду не устроил, и она решила «восстановить справедливость» явочным путем. Мы пришли к ней с предложением решить дело миром, обещая помощь в перетаскивании вещей. Но она заявила, что эта комната принадлежит ей, и она ее не отдаст. Не зная, что делать, пошли к управленческому юристу за советом. Он сказал, что можно судиться, но, в лучшем случае, разбирательство займет много времени, в худшем – результат будет не в нашу пользу. Решили действовать самостоятельно. Пригласив на помощь Рэма Шамсутдинова и Аркашу Копылова, пошли к Лиде и поставили ее перед выбором – переносить вещи в квартиру Лаврусевичей или на улицу. Это вызвало бурную реакцию, но мы не дрогнули и стали выносить все во двор. Что тут началось! Лида вцепилась в тогда еще пышную кудрявую шевелюру Карапета. На меня с кулаками напала сестра Лиды – довольно внушительная тетка. Я держал ее за руки, а она рычала мне в лицо –«пусти та-та-та-та…, я тебя сейчас та-та-та-та…», а затем во весь голос –«Караул!!! Мужчина женщину бьет!!!». И снова рыком «…та-та-та-та…», а потом криком «караул!!! …». Думаю, собравшиеся во дворе, многочисленные зрители получили большое удовольствие. Тем не менее, операция была успешно завершена, мы поймали попутную машину и, не мешкая, перевезли свои немудреные пожитки.

Вселившись в новую квартиру, зажили весело и беззаботно. В детстве я немного учился игре на фортепьяно. Решив совершенствоваться в этом, купил пианино. Карапет лихо играл на мандолине, и мы отравляли жизнь соседей фальшивыми, но зато громкими звуками, исполняемого дуэтом, менуэта Боккерини. Если этого было мало, включали радиолу. У меня было много пластинок классической музыки, и соседи имели возможность совершенствовать музыкальный вкус, слушая симфонии Моцарта и Бетховена.

Однажды, проснувшись, я не обнаружил своих брюк, которые, ложась спать, повесил на спинку стула. Карапет тут же издевательски заявил, что вечером я пришел без них, и стал высказывать предположения о месте, где я мог их оставить. Вдруг он уставился на стол, и лицо у него вытянулось: на столе не оказалось его часов. Получалось, что нас обокрали. Сделать это было нетрудно, т.к. наша квартира находилась на первом этаже, а дверь на балкон почти всегда была открыта. Наши потери оказались более значительными, чем показалось вначале – кроме брюк и часов, исчез мой единственный костюм, висевший на кухне в клеенчатом чехле. Мириться с этим было нельзя, и Карапет побежал в милицию писать заявление. Через некоторое время подъехали милиционеры с собакой. Меня заставили подробно описывать пропажу, а сами стали производить следственные действия – все осмотрели, подобрали окурок. Потом задействовали собаку. Первым делом она задрала ногу на угол нашего балкона. Потом куда-то рванула. «Взяла след» - сказал милиционер. Но оказалось, что она просто погналась за пробегавшей мимо собачонкой.

Мы были не единственными потерпевшими – брюки пропали у Пашкова, жившего в соседнем доме, кто-то не досчитался банки с вареньем, кто-то простыни. Самое интересное, что через некоторое время злодей сам пришел в милицию с повинной, но все похищенное уже успел сбыть, а варенье, вероятно, съел.

Квартира наша была примечательна обилием крыс, которые по ночам на потолке устраивали возню и пищали. Как-то привез с Дарваза грецких орехов и оставил мешок с ними в ванной. Вспомнив о них через несколько дней, обнаружил, что орехи исчезли. В потолке было отверстие, через которое проходила труба. По этой трубе крысы и перетаскали все содержимое мешка. В наше отсутствие квартира, возможно, была полигоном, где за ними охотились коты, проникавшие через форточку, которую обычно мы забывали закрывать. Однажды Виктор, приехав с поля и зайдя в квартиру, обнаружил там несколько котов. Один из них на него напал, расцарапав всю грудь.

В поле у меня часто болело горло от того, что в маршруте пил холодную воду. То же самое было и с Карапетом. Поэтому решили удалить гланды. Первым операцию сделали ему. Я ожидал своей очереди, когда два санитара под руки ввели его в палату. Вид у него был страдальческий, а изо рта вытекала струйка крови. Все это не придало бодрости, и на операцию шел с трепетом. Страху добавилось, когда меня усадили в кресло, напротив которого в другом конце операционной увидел стол, на котором лежал человек и орал благим матом. Его держали два дюжих санитара, а врачи производили какие-то действия. Как потом узнал, это была трепанация черепа. Пациентом же был алкоголик, не переносивший анестезии.

Мои страхи были напрасными, и операция прошла вполне благополучно. После надо было дня два лежать на боку с открытым ртом, подложив полотенце, куда стекала кровь. Заживление у меня проходило быстрее, чем у Сергея, и я стал проситься домой. Меня выписали, хотя и с неохотой. Виктор с Тамарой были в отъезде, и, вернувшись, я первым делом затеял уборку, при этом прихлопнув крысу попавшим под руку отчетом. Потом принял горячую ванну и пошел в ресторан обедать. После больничных пресных супчиков и кашки захотелось что-нибудь основательного, горячего, острого. Но, как оказалось, всего этого мне было нельзя. В результате ночью, когда уже лег спать, открылось кровотечение. Зная, что надо делать, подложил полотенце и лежу, дожидаясь утра. Вдруг слышу, на кухне кто-то спрыгнул на пол. Помня, что однажды уже был ограблен, пошел защищать добро c гантелей в одной руке и полотенцем у рта в другой. Но оказалось, что это всего лишь кот. Рано утром постучался к Гольдбергам, жившим по соседству, попросить вызвать скорую помощь. Открыла его жена Зина и чуть не упала в обморок от вида окровавленного полотенца. Отвезли в ту же больницу, где оперировали, и отпустили только в канун Нового года.

Веселой жизни с Карапетовым пришел конец, когда он женился. После свадьбы некоторое время ночевал у приятелей, а потом Эдик Таиров, бывший тогда начальником экспедиции, устроил мне комнату в коммунальной квартире, которую раньше занимала его приятельница и где какое-то время жила Галя Высоковская. Новое жилье располагалось на ул. Красных Партизан (теперь Мирзо Турсунзода) за тюрьмой. Между ним и Геологическим управлением находился детский парк, где стояла известная скульптура «Ленин и Сталин в Горках». Идя как-то утром на работу и уже пройдя парк, поймал себя на ощущении, что что-то не так. Не поленился вернуться и обнаружил, что Иосиф Виссарионович исчез. Ильич сиротливо сидел в одиночестве, а его рука, до этого обнимавшая Сталина, повисла в воздухе. Такой была оперативная реакция местных властей на постановление XXII съезда КПСС, развенчавшее культ Вождя народов.

1

Комната была моим пристанищем в последний год пребывания в Душанбе, Уезжая в Москву, оставил ее со всем содержимым Юре Нуйскову из Южно-Таджикской экспедиции, с которым у меня были приятельские отношения. Как он этим распорядился, не знаю.

Душанбинские годы вспоминаются веселыми загородными поездками в выходные и праздничные дни. Весной и осенью выезжали в Варзобское ущелье, где у нас было излюбленное место на правом берегу реки под большим ореховым деревом. В какой-то год в канун первого мая нам предоставили машину, и мы насобирали полкузова тюльпанов. В результате во время первомайской демонстрации вся экспедиция шла с тюльпанами в руках.
1
1

Зимние выходные и праздники проводили в Ходжа-Обигарме. Нас можно считать зачинателями горнолыжного спорта в Таджикистане. Началось все с того, что договорились со сторожем пустующего зимой курорта, который пускал нас на ночевку и разрешал купаться в радоновых ваннах. Это сейчас курорт представляет собой современный многоэтажный корпус. Тогда же там было несколько одноэтажных домиков для отдыхающих и помещение с ваннами. Не знаю, у кого возникла идея стать на лыжи. Возможно у Эдика Дмитриева, который проявлял в этом деле большой энтузиазм. Лыж ни у кого не было. Попытки их достать привели в воинскую часть, на складе которой обнаружились никому там не нужные деревянные беговые лыжи с ременными креплениями и бамбуковыми палками. С них мы и начинали. Поначалу нас было человек 10, но потом число желающих приобщиться существенно возросло. Появились даже обладатели настоящих горных лыж. Ими была Тамара Андреева и Владик Минаев, которые демонстрировали нам класс катания. Тамара даже сломала при этом ногу.

1
1

На плато, где можно кататься, нужно было подниматься по крутой тропе, протоптанной в метровой толще снега. Она напоминала трассу бобслея, по которой мы, возвращаясь в лагерь, съезжали на пятых точках. Кататься никто не умел, да и делать это было трудно на солдатских деревяшках, плохо держащихся на ногах. Тормозить и поворачивать не получалось, а чтобы остановиться, нужно было упасть. Накатавшись, спускались в лагерь и отдыхали в горячих ваннах, после чего обедали, чем Бог послал, с непременными стопочкой-другой. Однажды встречали в Ходжа-Обигарме Новый год. После новогоднего застолья поднялись на плато, чтобы поглядеть на луну в небольшой телескоп. Он находился на маленькой университетской станции, где проводились какие-то наблюдения.

Конечно же, живя в Душанбе, мы не только развлекались. Скорее наоборот. Работали много: писали и защищали толстые отчеты, писали статьи, ездили в командировки, вместе с Месхи и Будановым разработали легенду к листам геологичеких карт м-ба 1:200 000 и защитили ее во ВСЕГЕИ, определяли фауну. Я освоил методику изготовления ориентированных шлифов на микрофауну, на что уходило много времени. Еще не имея в виду ничего конкретного, сдал кандидатский минимум. Так что эти годы были весьма продуктивными. Но почему-то все, что связано с работой не оставило ярких воспоминаний. Зато хорошо помню, как в обеденный перерыв ходили в ресторан «Вахш», где прилично пообедать можно было всего за рубль. Компанию нам с Дроновым обычно составляли Лёва Зильберфарб, Яша Беккер и Юра Нуйсков. По дороге из ресторана часто выпивали стаканчик газированного сухого вина, которое продавалось на улицах в бочках. После этого очень хотелось спать, и сосредоточиться на работе было трудно. Приходится только удивляться избирательности нашей памяти, которая хранит, прежде всего, то, что связано с положительными эмоциями.

Заканчивая воспоминания и огладывая свою жизнь с высоты пройденного, могу с уверенностью сказать, что памирско-душанбинские годы были для меня самыми счастливыми и насыщенными. В самом деле, в силу удачно сложившихся обстоятельств я оказался на Памире – уникальном районе, удовлетворяющем все чаяния моей романтической натуры. Оказался там, когда он еще был мало изучен, что предоставляло широкий простор для исследований. Мои изыскания на Памире ничем и никем не ограничивались, и я пользовался полной свободой. Это давало хорошие результаты, что подогревало интерес к работе и приносило чувство удовлетворения. Наконец, я был окружен друзьями и единомышленниками. А что еще надо для счастья, особенно, если все сказанное помножить на беззаботную молодость!

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

22