Памир студенческий

Эля Талыпова

Маленький пролог

С течением жизни время юности становится тебе очень дорогим. И все события и впечатления тех лет вдруг приобретают такую огромную ценность, что хочется ими поделиться. И особенно с теми, кто был тогда рядом. Хочется вскрикнуть: «А помнишь?..» И услышать в ответ: «Еще бы!..»
Захотелось рассказать о своих геологических практиках. Думаю, такие практики для геологов закончились вместе с Союзом. Благодаря им я окончательно влюбилась в свою будущую профессию. Ведь можно было съездить практически в любой уголок огромного Союза совершенно бесплатно, оплачивались даже авиабилеты.
Воспоминания написаны через призму собственного восприятия, возможно чересчур эгоцентрично, но ведь это - мои воспоминания и главный герой тоже я, ничего не поделаешь. Так что, не обессудьте. Итак, первая производственная практика - Памир, но Памир студенческий.

Какая разница, спросите вы. Разница большая. Там, где геолог работает в полную силу и с полной ответственностью, порой до изнеможения, студент имеет возможность не очень напрягаться. То есть, с удовольствием оглядывать пейзажи в маршрутах, перекуривать, прилечь, спеть песенку от полноты чувств и вообще ничем не загружать голову, если, конечно, ты не в самостоятельном маршруте. Полезные геологические сведения в любом случае осядут в голове, т. к. геологические задачи обычно обсуждаются всем коллективом долго, нудно, на протяжении многих дней и с множеством вариантов решения. И чтоб ничего не знать и не запомнить, надо постараться. Обычно к концу сезона геологию района знаешь не намного хуже штатных геологов.

Памир студенческий

Самолет прилетел в душанбинский аэропорт поздно ночью, пассажиры с моего рейса быстро растворились в душной темноте ночи и я осталась почти одна в небольшом здании аэровокзала. Несколько мужчин-таджиков спали на вокзальных скамейках.
Я вышла на маленькую площадь. Теплая ночь была пронизана запахами незнакомых растений и стрекотом цикад. Пустынная площадь с клумбой посередине чуть освещена. По сравнению с уфимским, московскими или крымскими аэропортами, не засыпающими никогда, этот аэровокзал производил провинциальное спокойно-умиротворяющее впечатление. Вдоволь надышавшись, я побрела обратно, надеясь хоть немного подремать на скамейке.

Кое-как переждав ночь, с первыми лучами летнего солнца, я вышла на остановку троллейбуса. Площадь перед аэровокзалом была все еще пуста, чисто подметена, огромные роскошные ивы распустили свои зеленые косы на асфальт, рядом булькал крошечный питьевой фонтанчик в форме вазона. Вокруг были разлиты покой, тишина и непривычный уют. Несмотря на бессонную ночь и усталость, я сразу почувствовала прелесть почти домашней обстановки этого города, и уже начинала его любить.
А через полчаса подъехала к зданию Памирской экспедиции.

Впереди были три незабываемых дня знакомства с городом и людьми, с которыми предстояло работать вместе во время практики. Меня вместе с другими студентами Галей и Геной приютила у себя геологиня Идрисова Людмила Владимировна, совершенно исключительный человек по общительности и гостеприимству. Мы эти три дня в ожидании выезда провели у нее. Днем были немного в экспедиции, потом слонялись по городу, обследовали «зеленый базар».

Я впервые оказалась в типичном и, в то же время, в одном из лучших среднеазиатских городов, и местный колорит совершенно четко оставлял у меня ощущение нереальности происходящего, как будто я внезапно очутилась в документальном кино из путешествий Сенкевича.
Неторопливые тучные тетушки-таджички в национальных одеждах, окруженные галдящими ребятишками разного возраста; старики в чалмах и полосатых, на вид очень теплых халатах, как правило, худые и черные, с бородами; стройные, явно стеснительные и улыбчивые девушки с множеством длинных тоненьких кос по плечам, тоже в национальных, на первый взгляд, совершенно одинаковых платьях, одетых на цветные, по щиколотку, штаны…
В общем, как сейчас говорят, я испытала «культурный шок».

Душанбе когда-то был обыкновенным кишлаком и только после войны начал серьезно обустраиваться как столица республики. Основная часть города имеет обычную постройку советских времен, улицы большей частью прямые, 3-5-этажные дома перемежаются с частными домами. Есть и микрорайоны, застроенные типичными многоэтажками, и, очутившись в таком муравейнике, можно не догадаться, в каком ты городе, настолько все так, как везде, но обилие смуглых крикливых и босоногих ребятишек на детских площадках, утоптанных до бетонной крепости, не даст ошибиться.
Центральная улица (Ленина, естественно) просто великолепна: широкая, с бульваром посередине, обсаженным несколькими рядами огромных деревьев: тополей, ив, каштанов. Хватает и газонов с клумбами. Перед административными зданиями можно лицезреть симпатичные фонтаны.

«Зеленый базар» произвел впечатление даже не габаритами (хотя он не маленький) или огромным выбором разложенных овощей и фруктов, в принципе здесь продавалось только то, что выросло на таджикской земле. Но радушная атмосфера «зеленого базара», изумительный запах свежих фруктов и зелени располагает не только к покупкам, но и просто к приятному времяпровождению, бездумному хождению между рядов длинных лотков с разложенными овощами, за которыми стоят «бабаи» или молодые ребята в халатах и тюбетейках, широкими жестами предлагающие тебе свой товар. А от их выговора со смешным акцентом невольно улыбаешься.

Со старыми «бабаями» торговаться почти бесполезно, у них серьезные намерения, а вот молодые ребята, откровенно скучающие за прилавком, не прочь поболтать с тобой, поторговаться и от приятности твоей улыбки зависит цена помидоров или хурмы. Кстати, здесь я впервые попробовала сладкую зеленую редьку, которую душанбинцы крошат в салаты. Попробовала и тут же полюбила. Сочная и ароматная, она, видимо, растет только тут, потому что больше нигде ее я не встречала и не ела.
Здесь можно пообедать пловом или лагманом, сваренными под открытым небом. Таких огромных чугунных казанов я не видела нигде, а наблюдать за смуглыми мужчинами в белых халатах, орудующих большущими крепкими шумовками или быстро крошащих лук на деревянной доске, одно удовольствие. На такой плов уходит, наверное, не меньше полбарана, а рис сыплется ведром. Когда рис залит кипятком, казан закрывается деревянной крышкой размером с танцплощадку, и остается только ждать, глотая слюнки, что очередь желающих поесть и делает.

Около столовой–ашханы располагаются несколько деревянных дастарханов под навесами, увитыми виноградными лозами и увешанными гроздьями еще не созревших ягод. На дастарханах, подогнув под себя ноги, обычно чаевничают мужчины, крепкие, смуглые, в темных потертых костюмах и хрупкие старички-аксакалы, все как один похожие на Хоттабыча бородами, чалмами да халатами.
У меня создалось впечатление, что этот базар не проникнут духом стяжательства и наживы, торговля замешана на общении, и здесь в полном объеме проходит неторопливая жизнь восточных людей.
Но вот пришла пора прощаться с Душанбе, и через три дня мы вчетвером вылетели в город Ош, там была база Памирской экспедиции, чтобы дальше ехать на попутных автомобилях уже в Мургаб, где тоже располагалась база.

Мы выехали из Оша очень рано. Газик с водителем-узбеком недолго попетлял по коротеньким ошским улочкам и выехал на тракт. Неровный асфальт дороги стелился под колеса, машину легко потряхивало, радый попутчикам водитель нес что-то жизнерадостное и его веселое узкоглазое лицо и непередаваемый запах нагретой кабины окончательно убедили нас, что жизнь круто изменилась по крайней мере на несколько месяцев.
Несколько часов мы ехали по плодородной широкой долине, в которой гнездились частые кишлаки, раскинулись сады, а по берегам речек - заросли колючих южных кустарников вперемешку со светлыми мелколиственными ивами. И над всем этим миром - голубой купол по-особенному блеклого южного неба. Потом дорога взяла вверх и пошла, петляя, по каменистому склону, все выше и выше. Над нами были холмы и горы, покрытые невысокой травой и то ли кустами, то ли низкими деревцами явно колючего облика, горы красивые, внушительные, но это еще не был Памир.

Через несколько часов монотонной дороги мы проехали Кзыл-Артский перевал и, по-видимому, поднялись так высоко, что горизонты раздвинулись, зеленые холмы куда-то ушли и наконец нашему взору предстал пейзаж, сильно отличающийся от виденного ранее.
Вряд ли написанные слова передадут грандиозность и красоту этой картины и тем более эмоции, которые она может разбудить в душе неравнодушного к горам человека.

Темные, синевато-серые громады гор закрывают горизонт на полнеба, сверху наполовину укрытые снегом и чуть окутанные дымкой расстояния, хотя воздух совсем прозрачен. Зелени травы не заметно совсем, нет никаких красок, которые бы скрашивали и оживляли суровый вид. Только коричневые и рыжеватые конусы выносов как-то связывают подножия титанов с желтоватой широкой и плоской долиной.
Зубчатый рисунок пиков прерывается темными узкими саями, в которых угадываются белые и серые полоски льда или снега. Склоны и тальвеги саев кажутся почти вертикальными и из-за этого горы оставляют впечатление совсем неприступных (уже потом, в процессе маршрутов, я поняла, что крутизна склонов кажется больше, чем на самом деле, когда смотришь на них в лоб).

Мы смотрели на отроги северного Памира. Общее впечатление от таких грандиозных гор – что ты не на нашей уютной Земле, а где-то на незнакомой планете в глубинах Космоса. Настолько они не имеют ничего общего с нами и с нашей жизнью.
Мы не могла отвести глаз от гор, много раз виденных на фотографиях и кино, но впервые приближающихся наяву с каждой минутой езды. Кажется, я даже втихомолку плакала, хотя не отличаюсь излишней сентиментальностью. Я всегда любила горы. В детстве, бегая под уютными уральскими скалами, взбираясь на их крутые, но короткие склоны и воображая себя скалолазом и первопроходцем, я и представить себе не могла, что в конце концов увижу Памир.
Только через час езды мы как-то начали привыкать к виду за окном.

Газик ехал по тракту «Ош-Хорог», впереди был Акбайтальский перевал.
Памир наиболее величественно смотрится с глубоких долин предгорий, оттуда видится вся огромная высота от подножий до пиков. А когда поднимаешься по долинам вглубь горной страны на километр, потом на два и три, перепад высот становится меньше заметным.

После Акбайтальского перевала мы уже были полностью на территории Памира, в его восточной части. И вся моя практика прошла именно на просторах Восточного Памира, этой высокогорной пустыни, которая не имеет больше аналогов на территории бывшего Союза ни по своей площади, ни по климату.
Мы прибыли на базу экспедиции под вечер.

Что сказать про базу? Посторонний взгляд не усмотрел бы в скоплении глинобитных, выбеленных известью домиков на окраине поселка Мургаб, ничего привлекательного. База была окружена сетчатым забором и не оживлялась деревьями или цветами. Честно говоря, в перевалочных базах никогда ничего привлекательного обычно и не бывает. Народ здесь снует туда и обратно, редко задерживаясь больше, чем на несколько дней и наводить уют некому. Да и на такой глинистой неплодородной земле с суровыми зимами вырастить деревце или кустик очень трудно, и ничто, что мы привыкли видеть в парках или двориках, здесь не приживается (и высота здешних мест впечатляет – 3600 м). Но именно здесь я познакомилась с людьми, с которыми потом прожила бок о бок три месяца, а еще позже, через годы, работала вместе много лет.

Колоритные бородачи и немногословные обветренные женщины в брюках цвета хаки и полевыми сумками на боку понравились сразу, ведь от них веяло чем-то таким, о чем поет Высоцкий, они были пропитаны суровой романтикой.
Правда, потом оказалось, что половина бородачей – это работяги, случайные люди в геологии, которым кроме денег ничего не надо, а настоящие геологи чаще всего ничем внешне не отличаются. А вот в женщинах-геологах я не разочаровалась, и каждая из них была уникальна по-своему. Вообще, для того, чтобы здесь работать, геологи, и в особенности женщины-геологи, должны обладать большой силой воли и определенным характером, который сейчас принято называть «харизмой» и самое главное, огромной любовью как к профессии, так и к образу жизни. Приходится на несколько долгих месяцев забыть, что такое домашний уют, нормальная одежда, присутствие близких людей и терпеть попеременно то холод, то неизбежные солнечные ожоги. Я уже не говорю о скудной и однообразной еде. Поэтому в таких местах, как восточный Памир, в среде геологов просто нет случайных людей.
(Хотя я знала одного парня-геофизика, называвшего Мургаб «Мургробом» и мечтавшего больше никогда здесь не появляться. Да он и исчез в скором времени).

Работяги меняются каждый сезон, как правило, разочаровываясь в количестве денег, выплачиваемых за тяжелый труд, а геологи ездят из года в год и почти никто добровольно, просто так, не бросает выбранный путь. Естественный отбор, по-видимому, происходит во время производственных практик и в первый сезон работы.
Три дня наш маленький коллектив провел на мургабской базе, в одном из беленых домиков, гордо называвшемся «гостиница». Мы ждали машину из партии.
Вообще, любой выезд в поле является сложным и многоступенчатым процессом, когда кочуешь с базы на базу, пока достигнешь места непосредственной работы. Иногда на это уходят недели, включая обустройство лагеря и налаживание хоть какого-то быта.

Тот далекий сезон 73-его года оставил у меня ощущение праздника, хотя каждый день был самым обычным, не всегда самым легким днем геологического полевого сезона. Я вошла в коллектив, состоящий из геологов, студентов и рабочих легко и непринужденно, как гвоздь, забитый в мягкую древесину. Мне нравилось все: и коллектив, и горы, и речки, и маршруты, и жаркие дни, и прохладные вечера.
Когда мы прибыли на базу партии, расположенную в пойме реки Мургаб в нескольких километрах ниже поселка, там уже был палаточный городок, где жили и трудились геологи, выехавшие еще в мае, так что нам оставалось только поставить для себя палатки, разложить спальники и пойти на инструктаж к начальнику партии. Начальником у нас был Пыжьянов Иосиф Васильевич, худощавый мужчина с короткой бородой и усами, немногословный, синеглазый, и взгляд его искрился смешинкой, даже когда он говорил серьезно.

1

Фото 1. На базе партии на р .Мургаб
Рита Студенникова, Гала Калинина, я, Юра Полынов, Тарас Шевченко

Вечером все собирались на ужин в большой палатке, где хозяйничала повариха тетя Галя. Обычно геологические поварихи бывают колоритными личностями, с бурным прошлым и не очень благополучным настоящим. Но вот как раз, как мне помнится, тетя Галя была обычной семейной женщиной, подрабатывающей летом у геологов за более или менее приличную зарплату, складывающуюся не только из оклада, но и надбавок за высокогорье, безводность и районный бадахшанский коэффициент.
Чем она нас кормила, ей-богу, помню плохо, но то, что по утрам обычно был молочный супчик или каша, в памяти отложилось. И то, что работягам нашим это не очень нравилось из-за малой калорийности, тоже помню, хотя женской половине партии было вполне по вкусу.
С базы партии мы сделали немного маршрутов и опять начали готовиться к переезду, уже своим небольшим отрядом под предводительством Людмилы Владимировны.
Для нас был выделен небольшой ишачий караван. Ишаки в геологии Средней Азии – отдельная песня, им стоило бы поставить памятник или хотя бы скромную стелу. Безропотные и скромные труженики, часто жертвующие не только здоровьем, но и самой жизнью во имя неведомых и чуждых им целей. Не помню, чтобы для них отдельно брался корм, обычно они паслись возле лагеря на скудных травяных полянках.

Правда, иногда они брали реванш или мзду в виде мешка сухарей, небрежно брошенного беспечными студентами. За ночь содержимое такого мешка исчезало в желудках этих бедолаг, и хотя утром наступала расплата в виде тумаков и пинков от тех самых студентов, дело того стоило. Ну а студентам уже доставалось от геолога. Насчет тумаков не уверена, но крепкие выражения типа: «раздолбон московский, у вас там все такие?» или «вот чума бандеровская, принесло же вас на нашу голову!», слышались некоторое время в утренней тишине, отражаясь от ближайших скал.
Вьючить ишака – целая наука и в начале сезона киргиз, сопровождающий караван, учил ребят правильно это делать. Иначе в нелегком пути по крутым тропам груз мог легко соскользнуть со спины животного и даже улететь в небольшую пропасть.
Очень интересно наблюдать за ними в пути. В каждом ишачьем коллективе бывал свой лидер, который не мог позволить другим своим товарищам себя обогнать. В этом надо было разобраться сразу и ставить такого атамана вперед, иначе по дороге он начинал обгонять других, попросту сталкивая их с тропы. Порой это приводило к катастрофическим последствиям, учитывая негабаритные грузы на их спинах.

…Еще один июньский день потрачен на переход вверх по широкой долине речки Пер-Назар, притока Мургаба, и уже к вечеру мы приходим на место предполагаемого лагеря.
Вокруг – простор уютной плоской долины под розовым небом, закатная тишина, шепот небольшого кристального ручейка, зеленые поляны в пойме, поросшие низкой редкой травой, и над всей этой идиллией – голые склоны буроватых гор высотой не более пятисот-шестисот метров. Но если учесть, что долина сама на высоте четырех километров, то получается, что мы летим на небольшом самолете.
Странно, но мы совсем не чувствовали высоту. Либо наши молодые организмы никак не реагировали, либо эти страшные рассказы о горной болезни выше трех тысяч сильно преувеличены. Скажу больше, впоследствии мне доводилось работать и на пяти тысячах с небольшим и опять-таки горной болезни не было, хотя определенная слабость и упадок сил чувствовались. Бегать, конечно, на такой высоте невозможно, но ходить, бить образцы, думать, говорить и смеяться можно вполне.

1

Фото 2. Пер-Назар.
слева направо: Неля, Молосаев В. С., Тома, Рита, поваренок, тетя Галя, Гала Калинина, Саша Цоглин, Саша Горшенин, Асия Хисяметдинова, Пыжьянов И. В., Тарас. За спинами - студенты душанбинского техникума и геолог, имена забыты.

Когда вспоминаю маршруты, они сливаются в памяти в один нескончаемый маршрут под безоблачным небом Восточного Памира, только меняются впереди идущие геологи, силуэты горных цепей и стоянки палаточных лагерей…
В принципе, повесть эта пишется не для того, чтобы описывать геологию Памира или наш нелегкий труд, состоящий из поисковых, съемочных и шлиховых маршрутов, или медленное ползание вдоль детальных разрезов (что я в душе терпеть не могла), или бесконечные отборы то маленьких геохимических, то неподъемных бороздовых проб, а потом перебирание да переписывание этих проб во время камеральных дней…

Мне хочется рассказать о наиболее запомнившихся эпизодах того сезона и передать свое восприятие пой поры: атмосферу полного душевного комфорта, эйфории от окружающей природы и радости от общения со своими товарищами…
Но все-таки несколько маршрутов запомнились навсегда, и в их числе маршруты с Фарухом, аспирантом из института геологии. Он был небольшого роста, с обритой головой, очень благожелательный, улыбчивый и очень добросовестно относился к своей работе. Не знаю, какую тему он разрабатывал, наверняка, что-то связанное с осадочной геологией, судя по тому, что в маршрутах с ним мы обычно утюжили аргиллитовые и песчаниковые склоны. До обеда маршрут проходил в хорошем бодром темпе, но ближе к вечеру Фарух начинал нервничать, торопиться, озабоченно бормотать про себя и бегать по склону взад и вперед. Я понимала это так, что времени уже не хватает на окончание маршрута или что-то не вяжется в построениях на карте, что-то не открывается в природе вещей, и порой предлагала поделиться соображениями, но он только махал руками.

Кончалось все это обычно тем, что уже перед закатом Фарух говорил мне:
-Эля, ты тут посиди немного, я поднимусь выше и посмотрю, что там залегает! – и уходил вверх по склону. Я с тоской провожала взглядом его фигурку, освещенную закатным солнцем, уходящую все выше и выше и понимая уже, что будем опять возвращаться в потемках. Потом переводила взгляд на восток, где небо быстро набирало темную синеву. Верхушки гор еще были ярко освещены, но нижние части склонов с конусами выносов и долина погружались в густую тень. И веяло от этой тени таким покоем и одновременно печалью, что сердце сжималось, как будто это был последний вечер на земле и никогда больше этот мир не увидит солнца.
Я представляла себе, как сейчас здорово в нашем уютном лагере: пришли все маршрутные пары, кто-то еще умывается, кто-то идет на ужин, кто-то кому-то рассказывает что-то веселое. Над очагом вьется кизячный дымок, Рита, чумазая до черноты, несет в палатку казанок с варевом, название которому трудно придумать. И так мне хотелось оказаться рядом с ними, заглянуть в глаза, услышать голоса и увидеть улыбки. Я любила их всех так, как, наверное, волчонок любит свою стаю…

Но вот, наконец, Фарух спускается со склона, пробегает мимо, призывно махнув рукой и мы, уже в легком сумраке подступающей ночи, быстро подходим к началу узкой и длинной сланцевой осыпи, спускающейся прямо в долину. И вот мы уже на осыпи и не останавливаясь, а наоборот, набирая скорость, просто летим по ней вниз, перебирая ногами в тяжелых триконях. Осыпь неистово шуршит, старается затянуть наши ноги вглубь, но мы уже нашли необходимый темп бега и просто парим над сердитыми сланцами! Через пару минут закладывает уши, как в самолете, и приходится сглатывать, разевая рот.
А еще через каких-нибудь десять минут - мы уже внизу, скинув высоту, которую набирали целый день и быстрыми шагами идем по скудной долинной траве по направлению к лагерю…
Еще запомнились маршруты с Идрисовой, п. ч. они были очень интересными. Мы всегда сообща обсуждали задачи маршрута. Людмила Владимировна рассказывала об интрузиве, который нам сегодня надо было исследовать и закартировать, так эмоционально, как будто он был ее товарищем или соседом по лестничной клетке: то восхищалась его прекрасным кислым (или средним) составом, то возмущалась его нежеланием показать все свои контакты. Отчаянно била острые и тупые гранитные (или диоритовые) углы молотком на очень длинной ручке и радовалась, как ребенок, когда ……
находила вкрапления красивого минерала размером с гулькин нос…
Она всегда успевала сделать маршрут засветло, ее небольшая крепкая фигурка мелькала среди скал так резво, что я еле за ней поспевала, но главное, маршрут никогда не был скучным.

Людмила Владимировна была «широко известной в узких кругах» памирской поэтессой; ее стихи часто печатали в геологических журналах, а уж в экспедиционном самиздате к каждому празднику Дня геолога обязательно появлялись красивые романтические стихи о величии Памира и нелегком геологическом труде. Я пару раз была свидетельницей, как возникали эти чудные стихи. Прямо в маршруте, после жарких дебатов насчет генезиса того или иного интрузивного тела, которое мы топтали в данный момент, Людмила Владимировна внезапно замолкала и склонялась над пикетажкой, быстро что-то записывая. А минут через десять восклицала:
- Послушай, Эля!, - и читала несколько строчек новорожденных стихов про его величество Памир.

…Приходишь с маршрута вроде бы усталая вусмерть, с ногами, горящими внутри трехкилограммовых триконей, горлом, пересохшем от жажды. Говоришь себе, что завтра ни за что не пойдешь в маршрут: пусть ругают, совестят, делают, что хотят, а ты останешься в лагере и целый день будешь валяться в пустой палатке и гонять чаи. И вообще, у меня практика, а не каторга!
Но вот отстегиваешь радиометр, садишься возле палатки с кружкой горячего чая в руках, скидываешь трикони и некоторое время молча глотаешь сладкий терпкий напиток, глядя на вечереющее золотое небо и слушая нехитрое пение какой-то памирской птички и чувствуешь, как постепенно уходит из тебя усталость, а заодно и недовольство слишком жарким солнцем и слишком длинным маршрутом.

А через пару минут уже спускаются другие геологи со студентами, которых приветствуешь так, как будто месяц не видела. Вот народ плещется в нашем худосочном, день ото дня пересыхающем, но от этого не менее любимом ручейке, пытаясь ополоснуть такие же худосочные телеса. А Рита, маленькая крымчанка, из которой начальник пытается сделать повариху, громко ругает и гоняет тех, кто посмел устроиться выше того места, где она обычно набирает воду для кухни.
Вот уже позвали на ужин – очередной шедевр Ритиного кулинарного искусства, и мы жадно поглощаем слипшиеся макароны, в которых кусочки тушенки торчат еле заметными коричневыми островками и почти не ощутимы на вкус. Зато после ужина, взяв свою кружку чая, мы идем на улицу, чтоб рассевшись вокруг очага, развлечь себя разговорами и смехом, а если вечер удастся, то и песнями под гитару.

Гитаристов у нас было несколько, но порой, из-за того, что отряды часто меняли места дислокаций и, заодно, состав, получалось, что в определенный момент у нас вдруг гитаристов не оказывалось совсем, или наоборот, оказывалось двое или трое. А уж если уж такое случалось, то держись, братва, песни могут быть до утра.

И вот, подступает со спины очень прохладная памирская ночь, под нами – наши же свернутые спальники, а в лицо неярко светит, но очень сильно дымит костерок из кизячного «материала». Время от времени, чтоб оживить этот биогенный очаг, кто-то кидает в него круглый кустик терескена и дымный кострик действительно, словно опомнившись, вспыхивает ярким невротическим огнем и яростно трещит, как будто возмущается, и плюется мелкими искрами. Обычно в этот момент гитарист особенно сильно ударяет по струнам, подстегнутый огневой вспышкой, и мы тоже повышаем голоса и отчаянно выкрикиваем в ночь слова песни то Городницкого, то Кукина, то еще кого-нибудь:
«от злой тоски не матерись, сегодня ты без спирта пьян…» или:
«снег, снег, снег, снег, снег над палаткой кружится!.. вот и кончается наш краткий ночлег!..», или:
«пусть зазвенит, ударит в ночь телефона очередь, я в апрель ухожу, в синюю весну…».
Так и сидели мы, сами похожие на патроны в обойме, начиненные под завязку романтикой дальних дорог и готовые выстрелить собою куда-то в ночь, если позовет достойная цель…
Обычно возле костра - все население лагеря: все равно под такой аккомпанемент не уснешь; только Пыжьянов, когда бывал с нами, умудрялся спать.

Но сильно засиживаться мы все-таки не могли: дневная усталость брала свое.
А назавтра просто уже не помнишь, как не хотелось в маршрут, как мечтала полежать в пустой палатке. Да и Идрисова, с которой я иду на этот раз, сказала, что с хребта будет виден китайский пик - семитысячник, а это здорово!

В то лето практически не было ни одного дождя. Лишь один раз, проснувшись поутру, мы не увидели солнца, а горы были погружены в туман. Туман этот был подвижным, несмотря на отсутствие ветра. Медленно и задумчиво влажные белесые хвосты облаков проплывали мимо нас вниз по долине, то поднимаясь и обнажая склон, то спускаясь прямо на наши головы. И это зрелище было настолько красиво и загадочно, что мы, ошеломленные, так и торчали возле палаток, любуясь перемещением облаков.
Но увы, туман рассеялся к полудню и опять засияло жаркое ультрафиолетовое солнце. Но в маршрут уже никто не пошел и в этот нечаянный камеральный день каждый занимался, чем мог: геологи трудились над картами, кто-то подчищал хвосты с оформлением проб, а студенты Юра, Гена и аспирант Фарух вдруг затеяли создание прудика на нашей обмелевшей речке, чтоб можно было купаться после маршрута и без проблем набрать побольше воды на кухню. А я пришивала большую ярко-красную заплату в форме сердца на голубые штаны, протершиеся на пятой точке.
С прудиком почему-то ничего не вышло, не помню, в чем дело, но после очередного прорыва каменно-грязевой плотины, разочарованный народ разошелся по палаткам. А Фарух все восклицал, смешно воздевая руки к небу, видимо призывая в свидетели Аллаха:
- Сколько времени погубил, вай - вай! Ладно, эти студенты, но я – то, старый дурак!
«Старому дураку» было лет тридцать, и видимо, на фоне нас, двадцатилетних, он чувствовал себя пожившим аксакалом.

Где-то в середине сезона был день рождения одного из наших студентов. И кажется ему исполнялось двадцать лет, т. е. прекрасная круглая дата. Это событие решили отметить праздничным ужином в очередной камеральный день. Но чем порадовать именинника и его «гостей» в гастрономическом плане, учитывая откровенную убогость нашего рациона?
Людмила Владимировна решила испечь пирожки с кислячкой, Гала и Тома взяли на себя салат из капусты, кто-то из ребят вытащил тщательно оберегаемую баночку сайры, а я в припадке филантропии обещала приготовить чак-чак, не представляя всей сложности поставленной задачи.

1

Фото 3. Пер-Назар.
Варка кислячного варенья

Чак-чак в обязательном порядке требует наличия яиц и меда, чего у нас не было и не предвиделось.
Но вот день этот настал и мы с утра начали свои приготовления. Людмила Владимировна на куске фанеры катала тесто пустой бутылкой из-под хлопкового масла, лицо ее сияло счастьем и время от времени она восклицала:
- Как руки соскучились по тесту, братцы! Жаль нет мясного фарша или свежих вишен для начинки! Эй, Юра, беги за кислячкой!
И Юра бежал.

1

Фото 4. Пер-Назар.
Тарас Шевченко, я, Гена Мухтарамов

Гала и Тома трудились над тазиком салата, старательно отжимая капусту с солью, чтоб она пустила сок, потом добавили перец, лук и дикий чеснок. Соусом к салату служило все тоже перекаленное хлопковое масло.
А я мрачно размышляла, чем заменить яйца в тесте для чак-чака и, так и не придумав, просто замесила это тесто, слегка раскатала, нарезала маленькие кубики и побросала в казан с раскаленным маслом. Потом достала их оттуда и, сложив на подносе довольно-таки внушительным конусом, полила вареньем из той же кислячки вместо меда. Выглядело неплохо, но через пару часов это произведение искусства застыло как камень и на вкус стало похоже на традиционную таджикскую сладость, сделанную из смеси муки и сахара. Но дизайн все же был лучше, учитывая форму и розовый цвет варенья.

Не помню, что подарили имениннику, наверное, кто что мог: какой –нибудь необычный красивый образец, деревянную отполированную статуэтку из переплетенных ветвей ивняка, что рос по берегам Мургаба или цветастый шейный платочек.
Главное было то, как у всех блестели глаза от предвкушения праздника, как торжественно усаживались за стол с незатейливыми блюдами в кухонной палатке, как ревели от восторга, когда именинник извлек из недр рюкзака единственную бутылку коньяка, припасенную именно на этот случай.
Пирожки с кислячкой были воплощением домашнего тепла и изобилия, салат уминался за обе щеки, а «чак-чак» с водруженной посередине толстой зажженной свечой вызвал просто шквал восторга. Правда, резал его самый накачанный парень Гена Мухтарамов самым большим ножом и долго еще народ перекатывал в своих ртах кусочки сладкого теста, никак не желавшие таять.
Гена был не только самым накаченным, но и отличным гитаристом и певцом. Он привез из своего Ташкента столько студенческих и бардовских песен, что до конца сезона не мог истощиться и радовал нас почти каждый вечер пением под гитару, когда работал в нашем отряде.
Гитарил и Тарас Шевченко, но в его песнях не было все же столько задора и мастерства, как у Гены. Он пел больше какие-то тягучие львовские куплеты. Зато Тарас был отличным рассказчиком бесконечных анекдотов, которые и травил за завтраком и ужином так блестяще, что у народа изо рта вываливалась еда. Особенно страдала смешливая Тома Ким, вынужденная выбегать из палатки на улицу. Идрисова даже издала приказ по лагерю, запрещающий Тарасу что-либо говорить за столом, чтоб люди могли спокойно поесть.

Побывала я и на месторождении Акархар. Началось с того, что как-то погожим камеральным днем, когда мы стояли в Пер-Назаре, к нам в отряд неожиданно приехали из Мургаба две рослые девушки, одна с короткой стрижкой, другая – с каштановым «конским хвостом». Это были Нина Оськина и Валя Панина, подружки Людмилы Владимировны. Они решили нас проведать, а дальше собирались идти пешком до Акархара.
За чаем мы перезнакомились, оживленно болтали и Нина сказала, что у нее через месяц день рождения и она нас всех приглашает, в том числе меня и Гену. Девушки вскоре ушли вверх по долине.

Прошел месяц. За это время в нашем отряде опять произошли переезды, я работала уже в другом месте и другом отряде, где старшим был Месхи. А еще там были Молосаев, Лена Бондаренко, студенты Гала Калинина, Саша Горшенин, Юра Полынов, Тарас Шевченко и парочка ребят из душанбинского техникума.
Стояли мы в долине Каинды, занимались в основном поисковыми маршрутами, а ребята-студенты таскали шлиховые пробы и отмывали их в нашем ручье. Работа эта была не из легких, учитывая дефицит воды в ручье, приходилось делать запруды и ямы, чтоб можно было окунать лотки с пробами.
После нескольких маршрутных дней мы камералили и я с утра вспомнила о полученном приглашении: как раз сегодня был день рождения Нины Оськиной! Я представила себе, что где-то на участке Акархар, сегодня вечером будет очень весело. Будут новые интересные люди, Нина с Валей, которые мне понравились, наверное, будут Людмила Владимировна и Гена, по которым я скучала. И уж наверное, будет музыка и угощение!

Месхи как раз не было в лагере и старшим оставался Молосаев. А он был дядька добродушный, всегда позитивно настроенный и все свободное от маршрутов время посвящал плетению сетей для ловли рыбы.
Странно конечно, слышать о рыбной ловле в таких маловодных речушках, как наши, но тем не менее, рыба там водилась. Конечно, не двухкилограммовые лещи или щуки, но маринка и еще какая-то рыбка, размером с ладонь или чуть больше, как-то умудрялись жить и размножаться в небольших ямках на ручье. Что с ними происходило зимой, не знаю, ведь речушки к зиме практически исчезали или промерзали насквозь. Вот таких живучих рыбешек и таскал Василий Степанович при помощи своих доморощенных сетей.
Посмотрев по карте на местность, я уяснила дорогу на Акархар (весьма неблизкую!), одела голубые штаны с красной заплатой сзади, светлый «цивильный» пиджачок, хранимый на дне рюкзака и претендующий на нарядность и подошла к Молосаеву попросить разрешения отлучиться. Говорила тихо и вкрадчиво:
- Можно, я отлучусь… ненадолго… тут недалеко… Акархар…(«Акархар» я произнесла совсем тихо, надеясь, что он не услышит).
Молосаев, не отрываясь от плетения сети, и видимо, уйдя с головой в работу, пробормотал:
- Иди, только к ужину не опаздывай…
Похоже, он подумал, что я хочу сходить к нашим в другой лагерь, расположенный в пяти километрах ниже по течению. Отходя от него, я думала, что на этот раз гречку они будут есть без меня…

И вот я топаю вверх на водораздел, чтоб спуститься с него в долину Северного Акархара, а уже оттуда подняться на месторождение. А с него должна быть дорога в поселок. Мы как-то с Идрисовой были возле подножия горы, на вершине которой находится месторождение Акархар, и как туда подниматься, я знала.
Вот я уже на ближнем водоразделе, до него не очень далеко, т. к. мы стоим лагерем в верховьях. Спуск в долину Северного Акархара оказался глубоким, около километра, но склон хотя и крутой, но легкий, приятный для спуска, покрытый дресвяным делювием. Где-то в обед я была у подножия склона, на который предстояло подняться. Гора уходила под самое небо, возле вершины клубились легкие облака, а высота у нее была больше пяти километров. Гора внушала уважение и робость. Даже мелькнула мысль о возвращении, но я опять представила, как здорово сегодня там будет…

Перекурив и глубоко вздохнув, я начала подъем и вскоре набрела на тропу, то ли козью, то ли человечью. Она вилась серпантинами по склону, то пропадала, то появлялась вновь, но в целом здорово выручила…
Через два часа, поднявшись где-то на километр и будучи уже в верхней части склона, я набрела на канаву, потом на другую, а через полчаса вышла на бульдозерную дорогу. Дорога по серпантину вывела на водораздел. А вот и слышны голоса людей, видны выровненные площадки с проходческой техникой, бульдозер, а далее - вход в штольню. Рабочие мне не удивились, как будто каждый день тут слоняются девчонки в голубых штанах и белых пиджаках. Только кто-то присвистнул, увидев мои брюки сзади, когда я повернулась спиной.

Проходчики провели меня к грузовику, который должен был спускаться в поселок. Так что, в Акархар я подъехала с комфортом. Горнопроходческий поселок вытянут вдоль склона и представляет собой несколько длинных серых бараков, а чуть ниже, в пойме безводного ручья, большое кернохранилище и столовая. Серые и бурые склоны над поселком, без признаков растительности, не прибавляют красоты и уюта, но тем не менее, есть какое-то суровое очарование в пейзаже. Тут постоянно дуют ветра, большей частью холодные, часто неожиданно налетает мелкий снегопад. Высота впечатляет – больше четырех километров.
В жилом бараке, куда я зашла, в воздухе повис густой запах мумия. (Здешние места богаты на мумие. Уже потом, через несколько лет, я сама собирала его на склоне в бассейне Аксу. Кому-то его запах кажется тошнотворным, но мне всегда нравился).
Кто-то в коридоре подсказал, где живет Нина. Когда зашла в комнату, тут же увидела Идрисову, которая пришла пораньше, она мне обрадовалась, но и очень удивилась:
- Ты? Откуда?..
Когда я сказала, где мы стоим, удивилась еще больше:
- Пришла за два перевала?!
Ну да, а что, можно было и за три, не каждый же день тебя зовут на день рождения в заоблачное место с названием «белый архар»!
Я вручила Нине букетик примул, поздравляя, она обняла меня и одобрила мой приход.
Праздник удался на славу. Большая уютная комната была занята длинным столом, Валя Панина и Тоня Коншина хлопотали возле него, откуда-то принося тарелки с аппетитными блюдами, ставили бутылки вина и кислячного компота, приветствуя прибывающих гостей и приглашая их рассаживаться.

Заходили, в основном, суровые обветренные дядьки, громкоголосые, заросшие, хлопали Нину по плечу, поздравляя и, посидев, поев и выпив, уходили со словами: «надо на смену»; на их место приходили другие, внешне почти ничем не отличающиеся, говорили: «только со смены». Но ближе к ночи все-таки установился постоянный состав тех, кто видимо, уже пришел со смены надолго.
Гремела музыка из радиолы с пластинками, раскрасневшиеся мужчины танцевали на дощатом скрипучем полу что-то типа шейка, который тогда уже не был моден, но оставался популярным, а счастливцы, которым достались дамы, водили танго. Ко мне подсел массивный, но приветливый дядька и все учил, как надо делать «кровавую Мери». Я попробовала, понравилось, и потом долгие годы не было лучшей мастерицы делать «кровавую Мери», чем я.
Гена Мухтарамов, который тоже был тут, достал гитару и публика уже больше не хотела ни танцев, ни разговоров, все его слушали и пели вместе с ним. Он был в ударе, благо рядом свежие благодарные слушатели. Особым успехом пользовалась его коронная песня про пасхальные яйца. Хотелось бы напомнить строчки из нее, но увы, сейчас уже не помню …
Говорят, праздновали до утра, но я ушла спать чуть раньше.

На следующий день, после завтрака, нам надо было уходить. Да вот беда, Гена не мог поднять голову. Конечно, если вечером было больно хорошо, то утром просто больно…
Нина, добрая душа, принесла откуда-то двухлитровую банку с розоватой мутной брагой и велела Гене срочно опохмеляться.
Он бы и рад, но не привык пить в одиночку. Лежал и ныл, что вот-вот умрет и по очереди приставал то к Вале, то к Нине, то к Тоне, чтоб выпили вместе с ним, но все отказывались под предлогом рабочего дня, хотя было воскресенье (но он-то не знал!). В конце концов, все начали коситься на меня, а Идрисова сказала, что если Гена в одиночку выпьет такое количество этой бурды, то мы точно сегодня уже не уйдем.

В общем, я Гене немного помогла прикончить эту банку, ведь жалко человека, причем процедура поправки головы прошла как-то поспешно и нерадостно, потому что Идрисова нас подгоняла, стояла над душой и почему-то говорила, что вот Эле надо быстрее возвращаться. Я не могла понять, почему мне надо быстрее возвращаться, и говорила, что там, в лагере, меня особо никто не ждет, мамы нет и беспокоиться незачем.
Но вот, наконец, бражка подействовала, Гена повеселел, поднялся и поддерживаемый Ниной и Людмилой Владимировной, вышел на свежий воздух. Ну а дальше предстояло совсем «плевое дело»: подняться на перевал своими ногами, т. к. машины не ходили, а оттуда спуститься в наши края. Не буду описывать, как мы дошли. Мне-то было хоть бы что, скакала впереди, как коза, Людмила Владимировна шла позади Гены, сверля его недобрым взглядом, а бедный Геныч, наверное, потерял год жизни на этом акархарском перевале.

Расстались мы уже внизу. Людмила Владимировна и Гена пошли в свой съемочный отряд в сторону Мадиана, а я потопала к себе в Каинды , еще раз поднявшись на километровый перевал и бегом сбежав по пологому цирку верховьев нашего ручья.
Вернулась в лагерь уже в сумерках. Ребята рассказали, что еще вчера вечером пришел Пыжьянов и узнав, что я ушла одна черт-те куда, кричал Молосаеву: «как ты мог ее отпустить?». Я конечно, струхнула, почуяв надвигающийся разнос, но к удивлению, Пыжьянов не стал мне ничего говорить. Думаю, что он был рад благополучному возвращению легомысленной студентки или боялся не сдержаться и наговорить мне много такого, о чем бы потом сожалел. Приятно работать с воспитанным и сдержанным начальником, не так уж их много в геологии! (Я так могу их пересчитать на пальцах одной руки).
Одним словом, эта авантюра сошла мне с рук, хотя потом было стыдно перед Молосаевым.
Но, думаю, если бы Пыжьянов знал, с кем имеет дело, вряд ли так бы волновался. Я никогда не боялась ходить одна, хорошо разбиралась в картах и на местности и даже любила иногда уходить одна в турпоходы, было такое во время учебы в МГРИ. Как-то съездила на Истру на втором курсе, с полной туристической выкладкой (палатка, спальник) и ночевкой в осеннем лесу. Думаю, хотела себе что-то доказать. Сейчас прихожу в ужас, вспоминая эти приключения и благодарю Бога за заботливого ангела-хранителя, которого он мне дал на всю жизнь…

Для меня этот сезон закончился в Боз-Тере, куда мы добирались через перевал с ишачьим караваном.
Мы переваливали из лагеря на Каинды, откуда я ходила в Акархар, в бассейн реки Боз-Тере. Четыре ишачка были нагружены по полной программе, и грузы на их спинах казались большими уродливыми наростами. Мало того, что палатки, спальники и вьючные мешки почти совсем скрывали под собой животных, так сверху еще были приторочены распорки для палаток, кухонная утварь и лотки для промывки шлихов. Все это гремело и бренчало при ходьбе. На перевал мы взошли без особых проблем, да и высота была невелика, порядка трехсот метров. А вот спуск оказался практически непригодным для каравана. Очень крутой, покрытый алевролитовыми и песчаниковыми обломками, с частыми, торчащими посреди склона скалами. Перепад высот был не меньше пятисот метров, а на тропу даже не было намеков, хотя именно на нее мы и рассчитывали.

Сверившись по карте, мы поняли, что промахнулись саями и попали не на тот перевал. Картина довольно обычная, учитывая, что эти мелкие боковые саи похожи друг на друга, как близнецы, и не будь каравана, мы бы спокойно пошли вниз. Но наличие тяжело груженых животных осложняло ситуацию так, что впору было впасть в отчаяние. Но Месхи принял решение спускаться.
Некоторое время спуск проходил вполне сносно: попалась довольно мягкая алевролитовая осыпь и животные шли друг за другом, осторожно перебирая ногами. Каждого вели под уздцы ребята. Но где-то через полчаса случилась форменная катастрофа: негабаритный груз одного ишака, не выдержав крутого наклона, съехал животному на голову и упал на склон, а так как был привязан, увлек и ишачка за собой. Я шла впереди, т. е. внизу, и обернувшись на шум и крики увидела, как кубарем летит вьюк, а следом кувыркаются ишачок и бедный наш Месхи!

Оказалось, что в последний момент, когда животное упало и перекатилось через голову, он попытался его остановить и схватил под уздцы. Но сила инерции сбила с ног и его. Все это пронеслось мимо меня. Слава богу, Месхи быстро остановился и встал, ишак тоже как-то справился и встал на ноги, а вот груз катился почти до подножья!
Животное было осмотрено и ощупано, но никаких увечий, кроме царапин, не выявлено. Александр Михайлович, хотя и потирал разные ушибленные места, тоже выглядел вполне бодро и даже юморил по своей привычке.
Как все-таки прочно сделаны памирские ишаки и памирские геологи, как дубовые табуреты, просты внешним видом, но внутри крепчайший материал! И группироваться умеют при падении…
Ишаки падали еще пару раз, но без таких катастрофических последствий. Ребята то и дело останавливали их, чтоб подтянуть подпругу. Так что ближе к вечеру мы более или менее благополучно спустились в долину Боз-Тере. Лагерь разбили где-то в среднем течении.

Сама долина была очень красивой. Абсолютно плоская, в пойме небольшого ручья покрытая реденькой травой, окруженная с боков не очень высокими горами высотой пятсот-шестьсот метров. Типичная U-образная долина. По подножию склонов, как правило, тянулись скальные коренные выходы, прерываемые конусами выносов.
Эти коренные идеально подходили для составления детального разреза, что и было запланировано.
Разрез поручили нам, трем студенткам. Мозговым центром была назначена Гала Калинина, как дипломница, а другая Гала и я были у нее «неграми». Работа нудная и рутинная. Целый день ползаешь вдоль длиннющего коренного выхода каких-то унылых песчаников и аргиллитов, описывая малейшее изменение в их составе, да еще набираешь несчетное количество литогеохимических проб. Но утешало то, что не надо было лезть высоко в горы, разрез проходил практически над лагерем и на обед мы спускались к ручью. Это было здорово, пить сколько угодно чая, сидя на травке, слушая журчание ручья и беседовать с двумя Галами обо всем и ни о чем, наслаждаясь жизнью. Я старалась сидеть между ними по народной примете и, может поэтому, была в то лето так счастлива.

1

Фото 5. Боз-Тере.
Месхи и Молосаев пытаются сделать из нашей Томы минотавриху…

В один из дней нас на разрезе посетил Пыжьянов, только что приехавший с базы партии на лошади. Мы как раз обедали на бережке, когда он галопом прискакал на гнедой лошадке и так резко осадил ее прямо над нашими головами, что она взвилась на дыбы. Небесно-голубые глаза начальника сверкали, зубы блестели сквозь густые усы:
- Ага, опять обедаем, а разрез-то стоит! – кричал он грозно. А мы орали в ответ:
- Разрез еще мильон лет простоит, что с ним сделается!

1

Фото 6. Индейцы на Памире есть!

В конце августа всех ребят наших забрали в другой отряд, ушел и Месхи; из мужчин и за старшего остался Молосаев. Несколько дней я ходила с ним в маршруты в самые верховья Боз-Тере, которые в виде пологого цирка переходили в пологий водораздел; там и сям на склонах, покрытых дресвяным делювием, валялись белесые черепа архаров и кииков, обглоданные ветром, солнцем и снегами. Несмотря на устрашающий вид, эти черепа с большими рогами странным образом гармонировали с окружающей природой. Как бы напоминали о хрупкости бытия на этой суровой земле.
Каждый раз был соблазн забрать какой-нибудь череп с рогами с собой, что иногда и делал Молосаев, и вскоре в нашем лагере появилась парочка этих черепов, украшающих вход в палатку.
В те последние дни лета особенно сильно жарило солнце и в маршруте негде было скрыться от него хотя бы на несколько минут. Фляжка с чаем была пустой после обеда и, хотя я не привыкла много пить, все остальное время, пока шел маршрут и особенно на обратном пути, я шла и мечтала об озере прохладного, нет, холодного лимонада, которое покажется вон за тем поворотом. Я буду плавать в лимонаде и пить его, и пить…Интересно, думала я, а можно плавать в лимонаде, держит он тело на весу или нет?
Под ногами была плотная земля долины, сложенная мелким щебнем с блестящим коричневым загаром, идти по которому было легко, но трикони, незаменимые на склоне, здесь превращались в тяжелые горячие гири. Потом я стала брать с собой ботинки, чтоб переобуваться.
В последнюю неделю, что я была там, мы в маршруты уже не ходили, т. к. разрез был сделан, поисковые маршруты – тоже. Мы оформляли пробы, взятые на разрезе и ждали караван, чтоб собрать лагерь и уйти из Боз-Тере на базу экспедиции в Мургаб. А оттуда девушки уйдут, куда партия прикажет, а я должна была уезжать совсем, т. к. уже наступил сентябрь.
Но каравана не было, а мы не очень огорчались по этому поводу. Наконец-то можно было попозже вставать, загорать на солнце в купальнике, чтоб приобрести шикарный ровный загар, купаться в ручье, помочь Рите приготовить что-то повкуснее, наконец-то почитать книги, которые возили с собой в рюкзаках. А еще наслаждаться тишиной, бездельем, видом гор, которые за эти полмесяца стали совсем родными и даже домашними…

Василия Степановича практически не было видно, он за палаткой все плел свои сети или пропадал где-то на ручье, а иногда приносил несколько рыбин, которые мы готовили на очаге и с восторгом поедали…
Когда начинаю вспоминать Памир, то в первую очередь вспоминаю именно Боз-Тере, девчат, нашу шестиместную уютную палатку, жесткую траву, на которой стояли палатки, ручей и залитую солнцем долину…
В самом начале сентября вдруг приехал рабочий Саша на лошади, ведя вторую на привязи, и сказал, что его прислали за мной. Остальные должны были подождать еще. Ужасно жалко было оставлять все, да еще Саша привез арбузы и хотелось еще немного пожить здесь, посмаковать с девчатами эти арбузы, еще немного понаслаждаться бездельем!
Но вот, я уже верхом на гнедой смирной лошадке, по бокам которой приторочены спальник и рюкзачок, последний взгляд назад на палатки, последние возгласы прощания, последние улыбки людей, с которыми успела сродниться…В душе, конечно, не было убийственной тоски, откуда она в 20 лет?, но отчетливо чувствовались грусть и осознание еще одной перевернутой страницы в жизни…

Еще года два я видела Памир в снах и сюжет их всегда был один и тот же: я иду по дороге к Памиру, который видится вдали цепью серо-синих громадин-гор, иду долго, но по мере приближения горы уменьшаются, и когда я подхожу вплотную, оказываются картонным макетом, доходящим мне до пояса. Я трогаю эти картонные горы с чувством разочарования и горечи…
На следующий год можно было вернуться сюда на дипломную практику, но что-то меня удержало от этого, не знаю. Сказала себе, что надо посмотреть тайгу и уехала в Восточную Сибирь. Но это уже другая история!

Украина, 2011 год

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

chr